Миллениум
Шрифт:
Поскольку Ленинград от столицы ближе, чем Душанбе, подследственный Сапрыкин, которому грозило 13 лет колонии строго режима, отправился на свою Голгофу первым. Прощаясь со своим другом по несчастью, он глубокомысленно заметил:
— Основной недостаток всех существующих гносеологических концепций заключается в том, что в них оказываются противопоставленными мыслящий субъект и немыслящая среда; или немыслящая материя и сверхмыслящий абсолют. И то, и другое противостоят человеку, как единственной достоверной разумной жизненной субстанции. Дон Аурелио открыл мне глаза. Я узрел в себе множество самостийных "я" и собрал вместе для будущей жизни
Вагиз Куралбеков, которому грозили те же 13 лет, а то и "вышка", ответил на его эскападу стихами Бальмонта:
"Огнепоклонником судьба мне быть велела,
Мечте молитвенной ни в чем преграды нет,
Единым пламенем горят душа и тело,
Глядим в бездонность мы в узорностях предела,
На вечный праздник снов зовет безбрежный свет".
III
— Деда, тятенька, очнись! — вывел Деметриса из состояния сонного оцепенения голос правнука Авесалома. Было так необычно ощущать, что тебе уже 130 лет, хотя и не двести, как утверждают некоторые завистники, и будит тебя не сын и не внук, а правнук, которому недавно исполнилось 12 лет.
Просыпаться и впрямь не хотелось. Провалившись во сне в уже набившую оскомину речную долину с крутыми склонами, окутанную промозглым туманом, он по привычке занял очередь в хвосте колонны уныло бредущих вдоль берега Леты на Страшный суд человеческих душ. Мрачный паромщик Харон уже переправил их всех по ту сторону жизни и смерти, и им предстояло вскоре предстать перед Создателем неба и земли во всем убожестве своих рубцов и гноящихся ран, которые выжгла на их бестелесном образе вечного бытия безжалостная Совесть.
Он заставил себя проснуться, и по приятной подтянутости старческих мышц сразу определил, что препарат "Тысяча и одна ночь" произвел нужный тонизирующий эффект, и он сегодня может спокойно, без одышки, пройти 3–4 километра пути, а может и больше.
— Сколько времени, сынок, — спросил он у правнука.
— Уж полдень близится, а ты все спишь. Тетенька Урсула недавно ушла с воинами на северную часть острова. Говорят, что там появились какие-то чужие люди. Тетеньки Дарья и Ефросинья волнуются: вдруг ты помер, а сами проверить боятся, вот, значит, меня и послали, — объяснил Авесалом причину, по которой он его разбудил.
Деметрис про себя, конечно, посмеялся, и попросил правнука, чтобы он сообщил Дарье и Ефросинье о том, что он уже умер, и, вот-вот, спустится вниз, чтобы проверить на вкус, запах и цвет, приготовленный ими обед. Авесалом побежал выполнять его приказ, а Деметрис, не торопясь, стал готовиться к выходу, прислушиваясь к доносившимся со двора голосам дочерей. Дочери разговаривали спокойно, и это означало, что у Авесалома с чувством юмора дело обстоит неважно.
Никакого обеда его дочери еще не приготовили, но ругаться по этому поводу он не стал, и велел им подогреть для него на огне пшеничные лепешки с устричным соусом и ароматный травяной чай с медом. Пока Ефросинья и Дарья выполняли его заказ, он с помощью Авесалома совершил водные процедуры, и затем отправился в беседку, которая находилась во внутреннем дворике в окружении кипарисов, гранатов, лавров, миртов и пиний.
Устроившись в плетеном кресле за резным столом
Позавтракав, он вышел на галечный пляж с выступающими в море волнорезами и немного постоял, пытаясь определить, какая сегодня будет погода. Солнце стояло в зените. В воздухе ощущались горьковато-солоноватый привкус сгущающейся влаги и слабое дуновение ветра. В Прибайкалье наступало лето, а лето в субтропиках — это, как известно, практически всегда кратковременные послеполуденные ливни. Разглядывая гряду облаков, собирающихся на севере, он пришел к выводу, что грозовой фронт подойдет к острову не раньше, чем через два-два с половиной часа.
— А я нынче ночью на дельфине катался. Два раза, нет, вру, один раз на спине Цви-Цви проплыл вокруг острова! — услышал он за спиной радостно-возбужденный голос правнука.
Деметрис улыбнулся, подумав о том, что дети, обыкновенно, не отличают то, что они видят во сне, и то, что есть на самом деле. Про то, что Авесалом соврал, у него не было никаких сомнений, так как он сам, вольно или невольно, в том прежде сознался. Укорять правнука за избыток фантазии он, разумеется, не стал: кому в таком возрасте не хочется лихо прокатиться верхом на дельфине или на гоночном мотоцикле?
— Ты купаться собрался? — поинтересовался Деметрис, хотя об этом можно было и не спрашивать, поскольку из одежды на Авесаломе был только ремешок с подвязанной к нему сеткой, в которую юный дайвер собирался складывать раковины и прочие дары моря.
— Так точно! — по-военному ответил Авесалом.
— Купанье отменяется. Сходи, оденься и принеси мне мой чекан. Скажи Агафье и Дарье, что мы недолго погуляем по берегу, — строго приказал он своему правнуку.
Авесалом, без разговоров, отдал честь, повернулся кругом, и побежал в дом. За пять минут он собрался и даже вооружился кривым бронзовым ножом и склеенным из бука подростковым луком с колчаном настоящих боевых стрел. Деметрис взял с собой только чекан — ударное ручное топорообразное холодное оружие в виде молотка с удлиненным острым концом, которым очень удобно раскалывать клешни лобстера и панцири морских черепах.
Дед и правнук, не спеша, направились вдоль берега в сторону Коровьего залива. Пройдя два с половиной километра, они остановились у нагромождения светло-коричневых гранитных валунов, обкатанных вечными волнами Байкала. Валуны высотой в два человеческих роста лежали на береговой гальке, как раскаленные сгустки света. На одном из них был высечен восьмиконечный православный крест. Деметрис опустился на колени и тихо заплакал. Авесалом последовал его примеру, еще не зная о том, что пришел на могилу своей прабабки, умершей сто лет тому назад. Увы, он так никогда и не узнает ни ее настоящего имени, ни настоящего имени своего прадеда, прибывшего в Прибайкалье совсем из другого времени.