Миллион в кармане
Шрифт:
У Лады был совершенно несчастный вид, когда она вышла из теплого и сухого салона «Опеля» под проливной дождь. Я схватил ее за руку и побежал напрямик по лужам и газонам. Господь, свирепея от нашей наглости, сверкал молниями и громыхал громом. Лада часто спотыкалась, останавливалась, пока не догадалась снять свои туфли на высоком каблуке. Промокшее насквозь платье крепко налипло к ее телу и облепило бедра, и девушка смешно семенила, рукой оттягивая подол платья, демонстрируя свои тонкие, символические, сшитые из нескольких веревочек, белые
Я ударил кулаком в железную дверь, но она оказалась заперта. Я принялся молотить по калитке ногой. Лада, глядя на меня, как на коварного обманщика, мелко дрожала и сдувала с кончика носа капельки дождя.
– Может быть, ты хочешь уйти? – спросил я, с отвращением осознавая, какой же я все-таки бегемот и тупица, раз позволяю себе так издеваться над несчастной, причем выдавая это за благородство.
Лада, обхватив себя руками, кивнула.
– К-к-конечно! – ответила она. – Только знаешь что? Лучше отвези меня куда-нибудь в г-горы или в дремучий лес и там отпусти… Эй, черт вас подери!! – крикнула она и принялась колотить туфлями по двери. – Открывайте немедленно, не то я за себя не отвечаю!! Ах, каблук поломался…
Я уже был готов поднять с земли увесистую дубину и ею крушить калитку, как услышал мелодичный звон колокольчика на двери в кафе и покашливание отца Агапа.
– Это вы, Кирилл Андреевич? – спросил он и клацнул засовом. – Страшная погода, страшная! – сказал он, пропуская меня и Ладу во двор. – И опять нет света. Сидим при свечах.
Ураган хорошо порезвился во дворе. Поваленные зонты сбились в кучу, из рваных дыр вылезли металлические прутья растяжек; пластиковые столы и стулья валялись где попало кверху ножками.
Лада, как беспризорная кошка, инстинктивно почувствовав сухое, защищенное от непогоды место, кинулась к стеклянным дверям, на пороге бросила туфли, вошла в полусферический зал кафе, слабо освещенный свечами, обрамленный вдоль стеклянных стен пальмами в кашпо, и, не сдерживая восторга, пропела:
– Как тут хорошо! Как здорово!
Я зашел следом за ней. Отец Агап торопливо запер за мной калитку и стеклянные двери.
– Добрый вечер, господин директор! – услышал я из темноты голос Курахова. – По случаю дождя и ветра ужин отменяется?
Только сейчас я разглядел профессора и Марину, сидящих за дальним боковым столиком, примыкающим к стойке бара. Валерий Петрович, близко придвинувшись к свече, читал газету, а падчерица, одетая в непривычную для нее ядовито-желтую футболку, штопала кофточку.
– Я пытался разжечь примус, – оправдываясь, сказал батюшка, словно я просил его об этом. – Но у меня ничего не получилось.
– Какое счастье, какое счастье, – бормотал профессор, перелистывая страницу, – что у вас ничего не получилось. Даже если бы вы не сожгли эту, так сказать, гостиницу, то сварганили бы какой-нибудь ведический деликатес вроде вареного лука с сырой репкой и листьями пареной крапивы.
– На кухне я нашел немного помидоров, но нет сметаны, –
– Господин директор, у вас появилась новая работница? Это что ж, вместо Риты?.. М-да, по внешнему виду сразу ясно, что эта леди – прекрасный кулинар. И все же, должен заметить, текучка кадров у вас стремительная! Даже не просто текучка, а прямо-таки низвержение!..
Курахов, криво улыбаясь, не скрывал иронии, и я, предвидя, что Лада может ответить Курахову какой-нибудь неприличной фразой, поспешил взять ее под локоть и увести наверх.
– Какой вредный мужичишка, – сказала Лада, входя ко мне в кабинет и сослепу натыкаясь на стулья. – Он твой клиент, да?.. Я тебя понимаю… Послушай, Кирилл Андреевич, у тебя есть какая-нибудь сухая одежонка, я хочу переодеться и помочь тебе приготовить ужин.
Она раздевалась свободно, словно находилась в женской бане, и, что мне понравилось, не стала пошлым голосом просить расстегнуть крючок на платье, что в кино и литературе делает по поводу и без повода всякая приличная и неприличная женщина. Без затруднений расстегнула его сама, скинула мокрую одежду на пол, перешагнула через нее, взяла из моих рук полотенце и стала вытираться, пока я, светя фонариком по полкам шкафа, искал для нее шорты и майку.
– Ты не волнуйся, – сказала она, с трудом расчесывая спутавшиеся волосы. – Я у тебя ничего не украду.
– А я не боюсь, – соврал я.
– Все боятся, – уверенно ответила Лада. – Но ты вообще ни о чем не беспокойся. Ты будешь рад, что познакомился со мной.
– Почему ты так уверена?
– Почему? – Лада приложила к себе бежевые шорты, которые я ей дал. – А черт его знает, почему… Это какой размерчик? Пятьдесят шестой? Надеюсь, это штанишки не твоей Анютки?
– А тебе не все равно? – Мне не понравился ее вопрос, и я не смог скрыть раздражения. – Надевай, что даю.
– Ладно, ладно! – поспешила признать вину Лада. – Не убивай меня, я больше так не буду… Сыр у тебя есть? А майонез? А чеснок?.. Нет, я бы повесилась от такой жизни: каждый день ломать голову над тем, как и чем накормить этих желчных и привередливых клиентов.
– Твоя работа лучше?
Лада отреагировала на мой вопрос так, словно я сказал о ней что-то нехорошее.
– Только не надо! Только не надо судить о том, чего не знаешь!.. Почапали вниз, не то этот больно умный дядечка слопает газету вместе с буквами.
Я придержал Ладу на выходе.
– Постарайся не вмешиваться в наш разговор и не отвечать, что бы этот дядечка тебе ни сказал.
– Ух ты! – обалдела от такой просьбы Лада. – Это уже извращение. Это слишком дорого будет стоить.
Мы пошли по темной лестнице вниз. Лада шла слева от меня, плечом к плечу, наступая на желтый круг света, расплавленным золотом стекающий по ступеням. Я на минуту задумался и чуть было не назвал ее Анной.
– Вам помочь? – спросил отец Агап, когда мы спустились в зал.