Миллионер
Шрифт:
И генерал поднял трубку, тем самым лишив меня возможности услышать по громкой связи доклад начальника 101-го отделения. Но доклад, судя по всему, был бойким и занял несколько долгих минут.
– Хорошо! – наконец сказал генерал. – Дело передайте сюда. Больше никаких оперативных действий не производить! Сегодня же с курьером…
Он положил трубку и спросил:
– Все понятно?
– Так точно! – по-армейски ответил я.
– Тогда иди и нигде не трепись! – сказал генерал.
Я, пятясь задом, выскользнул из его кабинета.
Сам процесс о признании брака недействительным
Кроме того, мне повезло с блестящим адвокатом, репрессированным за антисоветскую деятельность и выпущенным из тюрьмы в хрущевскую оттепель.
Он не имел права участвовать в процессе официально, поскольку был судим, но консультировал одну молодую адвокатессу и все, что она говорила, писал накануне он. Очевидно, за это адвокатесса платила ему из своего гонорара. Кроме того, консультант согласился защищать меня в суде еще и потому, что прекрасно знал Овчинникову и истории ее репрессий.
На суде вначале мы поймали подставную свидетельницу со стороны жены…
В заявлении жены в суд было написано: «Не стесняясь гражданки Ухторской, в ее присутствии мой муж меня бил и заявлял, что женился на мне из-за прописки и квартиры в Москве».
В зал вошла незнакомая пожилая женщина. Гражданка Ухторская. При ее появлении я не выдержал и выкрикнул, что никогда ее не видел и прошу меня с ней познакомить. Она развернулась в мою сторону и вдруг произнесла:
– Не хочу я с вами знакомиться! Я сама вас вижу в первый раз!
«Ни фига себе свидетель!» – подумал я. Стало интересно ее выслушать.
Ухторскую предупредили об ответственности перед судом за дачу ложных показаний и предоставили слово.
Она начала с того, что является заслуженным работником культуры СССР и членом КПСС с 1950 года. Как-то она зашла в гости к моей жене, и они сидели на кухне. Будто я вскоре зашел в квартиру и, не замечая Ухторскую, сразу прошел по коридору в комнату. Двери на кухню остались приоткрытыми, поэтому свидетельница все слышала. В комнате я, очевидно, ударил мою жену, так как она слышала хлопок по лицу, а потом громко сказал, что женился на ней ради прописки и квартиры в Москве. После этого сразу же ушел из квартиры.
Была рассказана такая вот история, после которой в суде установилась долгая и тягучая пауза.
– Может быть, это было радио или телевизор? – спросила моя адвокатесса.
– Да что вы! – ответила Ухторская. – Я абсолютно ясно слышала голос этого человека и видела его со спины, когда он входил в комнату и выходил из квартиры.
Тогда адвокатесса посоветовалась с консультантом и задала следующий вопрос:
– Скажите, пожалуйста, гражданка Ухторская, вы ознакомлены с заявлением в суд жены моего подзащитного и с фактами, изложенными в этом заявлении?
– Да!
– Тогда поясните суду, почему в заявлении написано: «…не стесняясь гражданки Ухторской, и в ее присутствии мой муж…». Как же мог мой подзащитный вас стесняться или не стесняться, если он даже не подозревал о вашем присутствии в квартире?
Тут гражданку Ухторскую «повело». Она залепетала что-то несуразное
Адвокатесса не дала ей опомниться и зычным голосом прокричала:
– Прошу суд вынести частное определение о возбуждении уголовного дела за дачу ложных показаний на суде гражданкой Ухторской, заслуженного деятеля культуры СССР и члена КПСС!..
Это повергло Ухторскую в панику! Она вначале рывком хотела убежать с трибуны, но потом остановилась и произнесла:
– Я ничего не знаю! Не знаю, что там написано! Меня попросили… я сказала то, что попросили… я ничего больше не могу сказать… пожалуйста… я хочу уйти!!!
Ее отпустили, но на лицах консультанта и адвокатессы расцвели победоносные улыбки.
Выдержки из заключительной речи адвокатессы, придуманной этим пожилым «философом от юриспруденции», я тоже не забуду никогда:
«Уважаемые судьи, мы сегодня не рассматриваем моральный облик Тарасова, который, возможно, ужасен! – сокрушалась моя адвокатесса. – У нас на повестке дня другой вопрос – был брак или его не было. Когда-то Шекспир говорил, что брак – это „Bed and Bread“, что в переводе означает: „хлеб и кровать“. Была ли кровать? Ну конечно, они жили вместе целый год в одной квартире! Был ли хлеб? Несомненно, они питались вместе, это была семья! Я принимала участие во многих процессах, но на столь заведомо ясном по своей сути никогда еще не была. Здесь уместно вспомнить Уголовно-процессуальный кодекс СССР, где написано, что к рассмотрению в суде не могут приниматься дела, у которых заведомо нет смысла! Для присутствующих в зале я поясню: если завтра придет человек и заявит, что он видел, как кто-то украл Эйфелеву башню и он хочет за это подать на него в суд, такое дело суд не примет даже во Франции. Оно заведомо лишено смысла. Наш случай аналогичный! Да, мой подзащитный – аморальный человек! Он даже готов признать, что женился на этой женщине ради прописки и квартиры в Москве!»
В зале повисла гробовая тишина. И адвокатесса, оценив взглядом шок, который произвели ее слова, продолжала:
«Да, он аморальный человек! Но он по-настоящему женился! Они спали вместе, они ели вместе. У них могли быть дети – что же, недействительные дети? Это же абсурд! Рассматривать в суде реальный брак на предмет признания его недействительным не имеет никакого юридического смысла! А вопросы морали, уважаемые судьи, в советских судах не рассматриваются!»
После четырехчасового судебного разбирательства наш брак был признан действительно состоявшимся! И нам разрешили разводиться.
Так началась нескончаемая полоса моих стрессов. Вся моя дальнейшая жизнь была отмечена их чередой, и в конце концов психологическая реакция моего организма притупилась. По-этому я и выжил после того, что со мной происходило. Не попал в сумасшедший дом, не пытался покончить жизнь самоубийством: и когда заказали мое убийство, и когда объявили преступником мирового масштаба, и когда мою жизнь решали бандиты, и дважды после моего побега из России, и когда у меня украли пять миллионов долларов, и еще во многих критических случаях, в которые ставила меня судьба.