Милый друг
Шрифт:
«Пройдусь до церкви Мадлен, – сказал он себе, – и не спеша двинусь обратно».
На углу площади Оперы он столкнулся с толстым молодым человеком, которого он где-то как будто видел.
Он пошел за ним, роясь в своих воспоминаниях и повторяя вполголоса:
– Черт возьми, где же я встречался с этим субъектом?
Тщетно напрягал он мысль, как вдруг память его сотворила чудо, и этот же самый человек предстал перед ним менее толстым, более юным, одетым в гусарский мундир.
– Да ведь это Форестье! – вскрикнул Дюруа и, догнав его, хлопнул по плечу.
Тот обернулся, посмотрел на него и спросил:
– Что вам угодно, сударь?
Дюруа засмеялся:
– Не узнаешь?
– Нет.
– Жорж Дюруа, из шестого гусарского.
Форестье протянул ему обе руки:
– А, дружище! Как поживаешь?
– Превосходно,
– Я, брат, так себе. Вообрази, грудь у меня стала точно из папье-маше, и кашляю я шесть месяцев в году, – все это последствия бронхита, который я схватил четыре года назад в Буживале [7] , как только вернулся во Францию.
7
…последствия бронхита, который я схватил… в Буживале… – Буживаль – предместье Парижа, расположенное на берегу Сены напротив Шату. Здесь с начала 1860-х гг. устраивались любительские лодочные регаты, имевшие своей целью не только спортивные упражнения, но и любовные приключения, чему благоприятствовало большое количество кафе и питейных заведений, расположенных в окрестностях. В подобных прогулках любил принимать участие и Мопассан, так что за внешне невинной репликой Форестье скрывается намек на бурную жизнь, которую он когда-то вел и в которой проецируется собственный опыт Мопассана.
– Вот оно что! А вид у тебя здоровый.
Форестье, взяв старого товарища под руку, заговорил о своей болезни, о диагнозах и советах врачей, о том, как трудно ему, такому занятому, следовать их указаниям. Ему предписано провести зиму на юге, но разве это возможно? Он женат, он журналист, он занимает прекрасное положение.
– Я заведую отделом политики во «Французской жизни», помещаю в «Спасении» отчеты о заседаниях сената и время от времени даю литературную хронику в «Планету» [8] . Как видишь, я стал на ноги.
8
«Французская жизнь», «Спасение», «Планета». – Названия газет – вымышленные. Однако в первой редакции романа наряду с ними фигурировала и реально существовавшая газета «Жиль Блаз», в которой печатался сам Мопассан.
Дюруа с удивлением смотрел на него. Форестье сильно изменился, стал вполне зрелым человеком. Походка, манера держаться, костюм, брюшко – все обличало в нем преуспевающего, самоуверенного господина, любящего плотно покушать. А прежде это был худой, тонкий и стройный юноша, ветрогон, забияка, непоседа, горлан. За три года Париж сделал из него совсем другого человека – степенного, тучного, с сединой на висках, хотя ему было не больше двадцати семи лет.
– Ты куда направляешься? – спросил Форестье.
– Никуда, – ответил Дюруа, – просто гуляю перед сном.
– Что ж, может, проводишь меня в редакцию «Французской жизни»? Мне только просмотреть корректуру, а потом мы где-нибудь выпьем по кружке пива.
– Идет.
И с той непринужденностью, которая так легко дается бывшим одноклассникам и однополчанам, они пошли под руку.
– Что поделываешь? – спросил Форестье.
Дюруа пожал плечами:
– По правде сказать, околеваю с голоду. Когда кончился срок моей службы, я приехал сюда, чтобы… чтобы сделать карьеру, – вернее, мне просто захотелось пожить в Париже. Но вот уж полгода, как я служу в управлении Северной железной дороги и получаю всего-навсего полторы тысячи франков в год. [9]
9
…полторы тысячи франков в год. – Эта цифра соответствует сумме, которую Мопассан получал в 1873 г., находясь на службе в морском министерстве.
– Не густо, черт возьми, – промычал Форестье.
– Еще бы! Но скажи на милость, как мне выбиться? Я одинок, никого не знаю, обратиться не к кому. Дело не в нежелании, а в отсутствии возможностей.
Приятель, смерив его с ног до головы оценивающим взглядом опытного человека, наставительно заговорил:
– Видишь ли, дитя мое, здесь все зависит от
– Я обил все пороги, но без толку, – возразил Дюруа. – Впрочем, сейчас у меня есть кое-что на примете: мне предлагают место берейтора в манеже Пелерена [10] . Там я на худой конец заработаю три тысячи франков.
– Не делай этой глупости, – прервал его Форестье, – даже если тебе посулят десять тысяч франков. Ты сразу отрежешь себе все пути. У себя в канцелярии ты по крайней мере не на виду, тебя никто не знает, и, при известной настойчивости, со временем ты выберешься оттуда и сделаешь карьеру. Но берейтор – это конец. Это все равно что поступить метрдотелем в ресторан, где обедает «весь Париж». Раз ты давал уроки верховой езды светским людям или их сыновьям, то они уже не могут смотреть на тебя, как на ровню. – Он замолчал и, подумав несколько секунд, спросил: – У тебя есть диплом бакалавра?
10
Манеж Пелерена – вымышленное название.
– Нет, я дважды срезался.
– Это не беда при том условии, если ты все-таки окончил среднее учебное заведение. Когда при тебе говорят о Цицероне или о Тиберии, ты примерно представляешь себе, о ком идет речь?
– Да, примерно.
– Ну и довольно, больше о них никто ничего не знает, кроме десятка-другого остолопов [11] , которые, кстати сказать, умнее от этого не станут. Сойти за человека сведущего совсем нетрудно, поверь. Все дело в том, чтобы тебя не уличили в явном невежестве. Надо лавировать, избегать затруднительных положений, обходить препятствия и при помощи энциклопедического словаря сажать в калошу других. Все люди – круглые невежды и глупы, как бревна.
11
…о Цицероне или о Тиберии… никто ничего не знает, кроме десятка– другого остолопов… – Еще Оноре де Бальзак (1799—1850) в «Человеческой комедии» (1830—1848) показал, насколько мало уважения испытывают к образованию в современном ему обществе и как часто успешная карьера не зависит от имеющегося диплома. Эта тема была близка Мопассану, чье образование не продвинулось далее степени бакалавра.
Форестье рассуждал с беззлобной иронией человека, знающего жизнь, и улыбался, глядя на встречных. Но вдруг закашлялся, остановился и, когда приступ прошел, упавшим голосом проговорил:
– Вот привязался проклятый бронхит! А ведь лето в разгаре. Нет уж, зимой я непременно поеду лечиться в Ментону. Какого черта, в самом деле, здоровье дороже всего!
Они остановились на бульваре Пуасоньер, возле большой стеклянной двери, на внутренней стороне которой был наклеен развернутый номер газеты. Какие-то трое стояли и читали ее.
Над дверью, точно воззвание, приковывала к себе взгляд ослепительная надпись, выведенная огромными огненными буквами [12] , составленными из газовых рожков: «Французская жизнь». В полосе яркого света, падавшего от этих пламенеющих слов, внезапно возникали фигуры прохожих, явственно различимые, четкие, как днем, и тотчас же снова тонули во мраке.
Форестье толкнул дверь.
– Сюда, – сказал он.
Дюруа вошел, поднялся по роскошной и грязной лестнице, которую хорошо было видно с улицы, и, пройдя через переднюю, где двое рассыльных поклонились его приятелю, очутился в пыльной и обшарпанной приемной, – стены ее были обиты выцветшим желтовато-зеленым трипом, усеянным пятнами, а кое-где словно изъеденным мышами.
12
…ослепительная надпись, выведенная огромными огненными буквами… – Мопассан высмеивает практику, характерную для большинства издательств газет и журналов его времени: роскошный фасад, служащий рекламой, за которым скрывается убогое помещение.