Мимо денег

Афанасьев Анатолий Владимирович

— Матрос утонул, да, Иван Савельевич?

— Можно сказать и так… Поехали домой, Анечка. Совсем ты, гляжу, разнюнилась.

Аня послушно поднялась, уцепилась за его локоть. Сабуров сурово насупился. Впервые после долгого безвременья женские прикосновения вызывали у него такие чувства: защитить, прикрыть, приласкать. Эх, думал растроганно, сбросить бы годков тридцать, сорок…

Неподалеку от выхода из сада, возле теннисного корта их поджидали двое молодых людей преступного вида. Оба одетые как для уборочной страды: в кожаных телогрейках, в шерстяных шапочках, в широких сатиновых штанах… Глаза тусклые, как у кабанов. Сабуров намерился их обойти, но Аня, хотя была в полусне, сразу сообразила, что ждут именно их. Встрепенулась, пошла ровнее. Молодые люди перегородили им путь, как два

раскачивающихся столба.

— Что, старинушка? — спросил один, сцедив окурок с губы. — Не слишком ли молодую телочку снял? Отдай лучше нам.

Сабуров оглянулся по сторонам: те же пожилые пары на корте, слева, за забором из рабицы, несколько человек гоняют в пинг-понг, на дороге они одни. Никто на них не смотрит.

— Вам чего, ребятишки? Приключений ищите?

Парни заржали добродушно.

— Ага, приключений… — согласился громила. — Потрахаться охота. Скоко хочешь за свою мочалку? Ста рублей хватит?

— Я же вам говорила, — упавшим тоном пролепетала Аня. — Они не отступят.

Сабуров не поверил. Подгулявшие с утра задиры — досадное совпадение, не более того. Он попросил:

— Ребятки, не шалите. Дайте пройти.

— Слышь, Петух, — сказал один другому с удивлением, — старому пердуну ста рублей мало.

— Наглый он, — ответил тот. — Придется поучить. Отойди-ка, братан, разомнусь маленько.

Разминка заключалась в том, что парень развернулся на одной ноге, а второй, обутой в кроссовку, нанес Ане два удара: первый в живот, второй в голову. Девушка повалилась на песок, как подрубленная. Сабуров кинулся на обидчиков, но тут же обнаружил себя стоящим на коленях. Попытался вдохнуть или выдохнуть, но в горле заклинило и перед глазами вспыхнула алая, дробящаяся пленка. Озорные лица парней просачивались сквозь нее смутно.

Оба еще для порядка лениво попинали лежащую без сознания Аню и собрались уходить. На прощание тот, кто руководил экзекуцией, наклонился к Сабурову:

— Не ходи больше в наш садик, дед. И телку за собой не таскай. Пожалей свои седины. Понял?

Сабуров уже обрел дар речи, хотя встать с колен не мог.

— Кто вас послал?

— Думай сам, дед, пока мозги не вышибли. Первое предупреждение. Второе будет последним.

Сабуров поймал тусклый, расплывчатый взгляд негодяя, вобрал его в себя. Из мозга в мозг послал уведомление.

— Жаль мне тебя, сопляк. Не доживешь до утра.

Парня качнуло, и он отступил на шаг.

— Ты чего, Ганя? — удивился напарник. — Заткнуть ему ротину?

— Заткни, — кивнул Ганя, белый как мел.

Лежа на спине, Сабуров проследил, как они уходили, статные, рослые, удалые. Ни один не оглянулся. Он переполз поближе к Ане по теплому асфальту. Подул ей в нос. Поднял кофточку, ощупал живот. Сразу трудно определить, какие новые повреждения прибавились к прежним.

Мимо них женщина протащила упирающегося, хнычущего малыша, объясняя на ходу, что «дедушка и тетенька пьяные».

У Сабурова было горько на душе. Судьба еще разок врезала по затылку, в буквальном и фигуральном смысле. Он не знал, как сообразоваться с чувством, которое испытывал к женщине, распластанной рядом. Спасти ее, конечно, можно, но строить долгосрочные планы, связанные с ней, по меньшей мере, нелепо. Его тропка вот-вот оборвется, а ее… Но, с другой стороны, он молодел день ото дня, ведь что-нибудь это значит?

Наконец Аня очнулась, приоткрылись сонные глаза — полыхнули синие огни. Словно ничего не случилось, продолжила разговор:

— Я же говорила, а вы сомневались. Они ни за что не отстанут.

— Ерунда. Ты говорила, убьют, а сама живая.

— Не сразу. Им нравится процесс. Они делают это медленно.

— Смакуют, значит?

— Да, смакуют. Это же выродки.

— Встать сможешь?

— А вы?

— Не лежать же здесь до ночи. Давай потихоньку подыматься.

В машине, когда уже тронулись с места, Аня сказала:

— Иван Савельевич, миленький, зачем вам со мной вместе погибать? Отвезите обратно в психушку — и дело с концом. Меня с удовольствием примут.

— Заткнись, пожалуйста, — беззлобно попросил Сабуров. Побои их породнили.

ГЛАВА 6

На

вилле в Петрово-Дальнем у Ильи Борисовича много челяди, одних поваров трое, но из всех выделялась красотка Галя, несравненная Галина Андреевна, цыганка и прелюбодейка. На службе у Трихополова она сделала большую карьеру. Года три назад, оказавшись по случаю в ресторане «Загородная изба», где, помимо всего прочего, услаждали гостей кочующие цыгане из театра «Ромэн», Трихополов по пьяному капризу забрал ее с собой — и вот поди ж ты, как шальная ночка затянулась!.. Чем взяла пышнотелая чаровница, трудно сказать, но не только несравненным любовным умением, хотя и это немаловажно, что скрывать… Окунулся в чужую, горячую кровь, как в живой источник. У самого искушенного мужчины лишь изредка бывают такие встречи, когда он смело может сказать: это мое, только мне предназначенное. Он теперь понимал россиянских аристократов, которых издавна, как магнитом, тянуло в табор. Бывало, вернется на виллу к ночи, как выжатый лимон, только бы до подушки добраться, а увидит белозубую, оторопелую улыбку, изопьет чарку хмельного пойла с подмешанной, одной ей ведомой травкой — и час, два, три, а то до самого утра, бултыхается, беспамятный, счастливый, в ее ненасытной утробе. С ней единственной забывал, как его зовут и сколько лет отстукало на будильнике вечности.

Но больше всего притягивал и восхищал ее дар заглядывать в чужие души, как в открытый кошелек. Ни в Бога, ни в черта не верил Трихополов, а советам и наставлениям беспутной, первобытной цыганки внимал, как прокурорскому надзору, и ни разу об этом не пожалел. В ее ведовстве было что-то такое, что выше всякого греха и чище студеной воды из родника. Он тешился своей находкой, как медиум забавляется открывшимся на лбу третьим глазом.

Через год назначил Галину Андреевну домоправительницей обширного поместья, а чуть позже поднял ее статус до должности официального советника и положил твердое жалованье, которое (по ее желанию) поступало на счет в один из банков в Женеве. За два года у нее накопилась внушительная сумма, около двухсот тысяч в долларах; но чего Галина Андреевна не могла знать при всем своем ведьмачестве, так это того, что капиталец оговорен некими хитрыми условиями и натурально добраться до него мог только сам Илья Борисович. Мелкую пакость с деньгами, в общем ему несвойственную, Илья Борисович подстроил не по вредности характера, а исключительно повинуясь смутному чувству, что с цыганкой иначе нельзя.

В тот вечер приехал на виллу с двумя подельщиками: импозантным банкиром Григорием из офшорной зоны Пятиречья и душкой Мостовым, недавно возглавившим корпорацию «Антей», которая в кратчайшие сроки подмяла под себя сверхприбыльный россиянский бизнес по поставкам человеческого сырца в цивилизованные страны. В отличие от Григория, банкира уже в пятом колене, душка Мостовой был человеком без роду без племени, неизвестной национальности и, как поговаривали, даже сомнительного пола. В Москве он появился лет пять назад, какое-то время подвизался в Министерстве финансов на десятых ролях, вероятно, налаживая необходимые контакты, но с возникновением «Антея» моментально, как вспыхнувшая новая звезда, вписался в дружную семью олигархов, при этом никого особенно не потеснив. Ниша, которую он занял, будто только и ждала варяга с решительным характером и железной хваткой. Какое-то время по гостиным высшего света бродил подозрительный шепоток: дескать, не засланный ли казачок? не представитель ли тех органов, откуда извлекли и нынешнего президента? не хлебнуть бы с ним лиха? — но так же быстро утих, как возник. Период первоначального накопления капитала достиг высшей фазы, страна лежала раздетая, но еще не разутая, лишний рот никого не смущал, зато появление в полку бизнесменов хваткого новобранца было само по себе хорошим знаком. Кристаллизация такой мощной и хищной фигуры, как Мостовой, свидетельствовала о том, что процесс демократизации продолжается, следовательно, всякие попытки красного реванша по-прежнему обречены на провал. Впрочем, таких попыток в реальности давно не было, ими по инерции пугали обывателя, между тем драка за власть и капитал, естественно, не прекращающаяся ни на минуту, постепенно и необратимо превратилась в уютный, домашний междусобойчик.