Минус тридцать
Шрифт:
Сергей, найдя на задах старое прохудившееся ведро, куда-то исчез, по его выражению, на промысел. Только и успели, что выпить по второй, на этот раз даже Алла соизволила, как Сергей вынырнул из-за дома с ведром, с верхом наполненным крупной чистой картошкой.
– С голоду не помрем, – еще не доходя до костра, радостно крикнул он, – тут целая куча неподалеку.
– Но она, наверно, чужая, – неуверенно сказал Анисочкин, вызвав взрыв всеобщего веселья.
– Ты что, с луны свалился? – воскликнул Сергей. – Какая же она чужая?! Она совхозная. А если и чья-нибудь, в чем
– Я действительно первый раз выехал вот так, на сельхозработы, – смущенно сказал Анисочкин.
– Бывает же, почти до седых волос дожил… Марсианин, – прилепил ему Сергей прозвище на весь месяц.
Когда ушедшие на разведку, усталые и злые, вернулись к бараку, они были немало удивлены открывшейся картиной: все сидели вокруг живо горевшего костра и, кто согнувшись пополам, кто вытирая выступившие слезы, хохотали над очередным, мастерски рассказанным Сергеем анекдотом; над костром, как символ надежды, висел котелок с водой, рядом ждала своей очереди чисто вымытая картошка, на лавке кучно стояли кружки и лежала на боку без крышки опустевшая фляжка, о былом содержимом которой никто из подошедших не питал иллюзий.
– Хорошо устроились, – поджав губы, процедила одна из второго корпуса.
– Так и оставались бы… Вы хоть пообедали? – спросил Сергей.
– Какой обед?! – взорвался Като. – Нас тут не ждали. И не известно, будут ли ждать завтра.
– Все будет в порядке, Като, – попыталась успокоить его Марина, – ты же слышал, Егор Панкратьевич обещал распорядиться. Это здешний председатель, тот, кто должен был нам дом открыть, – пояснила она.
– Этот сукин кот еще два часа назад обещал дом открыть, а сам засел пить водку. Я ему не верю, – не унимался Като.
– Ничего, разберемся. Вот Штырь приедет… А пока давайте отпирайте замок, – сказала Марина, протягивая ключи, – занесем вещи и сообразим что-нибудь вместо обеда-ужина. Что-то, действительно, есть хочется. Мы тут прикупили и чего-нибудь, и кой-чего.
Внутри дома, к всеобщему удивлению, оказалось вполне сносно: вода текла из крана в кухне-прихожей, через пару минут зажегся газ, на полках нашлись два чайника, три разнокалиберные емкие кастрюли, тарелки и алюминиевые ложки, правда грязные, судя по заскорузлости, с прошлого года, под столом – несколько ведер.
– Я займусь печкой, – вызвался Манецкий, – а то сыровато и дух нежилой. Эту махину до ночи не прогреешь.
– Но здесь, наверно, есть какой-нибудь кран. Его бы найти и открыть, чтобы горячая вода пошла в трубы, батареи, – несколько смущаясь, предложил Анисочкин.
– Наша деревня, несомненно, сильно изменилась с тринадцатого года, но до таких бытовых услуг пока не доросла. Хорошо еще, что холодная из крана течет. Лет много назад, в студенчестве, я был тут где-то поблизости на картошке, так мы с ведрами бегали к колодцу с журавлем. А здесь система простая и незатейливая, как грабельки. Видишь бак на печке? Сейчас печку раскочегарим, вода в баке нагреется, если она там, конечно, есть, – пояснил Манецкий
– Интере-есно, – Анисочкин почесал в затылке, пытаясь понять принцип действия незатейливой системы.
– Ты тут, парень, много чего интересного узнаешь, – задумчиво проговорил Манецкий.
Тем временем на столе разложили закупленную в магазине провизию. Скромные дары сельпо, за исключением хлеба и портвейна, не вызывали никакого энтузиазма.
– Не густо и не вкусно, – резюмировал Механик, – что ж, придется растрясать домашние припасы и переходить на подножный корм.
– У меня есть курица, вареная, мне мама положила, – с готовностью предложил Анисочкин, – я еще брать не хотел.
– Ваша мама – святая женщина. Курицу – в колхоз! – развел руками Механик.
– Нет, она не святая, – вставил Манецкий, – верю, что достойная женщина, но не святая. Она просто с той же планеты. Мне, вообще, начинают нравиться марсианские обычаи. А что еще входит в сухой паек на этой славной планете?
– Вот, варенье, крыжовенное, – Анисочкин протянул литровую банку.
– Девушек, для сведения, лучше приманивать портвейном, это ты маме на будущее объясни, но некоторые клюют и на варенье, – не удержался от зубоскальства Сергей, – ставь на стол, не пропадет.
Каждый внес свою лепту, и закипела работа. Ведро картошки в пять ножей вычистили так быстро, что даже вода не успела закипеть. Манецкий топил печку, не жалея дров, которые тут же кололи Механик и Почивалин. Сергей куда-то опять исчез и после продолжительного отсутствия вернулся запыхавшийся и немного возбужденный, неся в одной руке, как букет цветов, большой пучок петрушки и укропа, а в другой, крепко обхватив яркую зелень ботвы, штук двадцать крупных, щетинящихся во все стороны морковок с висящими на корешках комочками земли.
– Вот, в правлении совхоза выдали, – сказал он, бросая морковь в раковину. – У них там целая куча этого добра, – добавил он под громкий хохот одних и недоуменные взгляды других.
Уже смеркалось, когда сели за общий стол, составленный из дощатых столов из комнат и протянувшийся через всю кухню. От тарелок со щедро наложенной рассыпчатой картошкой поднимался пар, разнося по кухне запах укропа, хрустела на крепких зубах морковь, изо ртов, быстро исчезая, свисали веточки петрушки. Курицу уступили женщинам, мужчины довольствовались консервами из минтая и кильки, компенсируя это портвейном.
От еды, портвейна, раскалившейся печки лица раскраснелись, глаза заблестели. Забылись мелкие неприятности прошедшего дня, жизнь показалась прекрасной и удивительной, девушки красивыми, а собеседники интересными и внимательными. Все в первый и, быть может, в последний раз почувствовали себя единым коллективом, которому надо как-то прожить эти тридцать дней в непривычной обстановке, малознакомом окружении, в грязи в поле и дома, без привычных благ цивилизации и любимого досуга.