Мир-Цирк
Шрифт:
Из северного входа выбежал кассир и подал Инспектору манежа листок бумаги.
– Да-амы-ы-ы и господа! Великий Камера хотел бы обратиться к Большой Арене!
Когда кассиры засновали среди делегатов, Дисус повернулся к Алленби:
– Хочешь уйти?
Алленби покачал головой:
– Даже когда дети играют во время пожара, они имеют право на игру. Я останусь.
Когда старший кассир с учеником вынырнули из темноты северного входа, Алленби заметил, что со стороны входа для зрителей появились Хэмфрис с двумя референтами и заняли места в нижнем ряду. Тишину Арены нарушило
Маска, появившаяся на свет, по-прежнему представляла лицо мальчишки, но на этот раз грустное. В больших голубых глазах стояли студенистые слезы, уголки рта опущены вниз. Раздались аплодисменты, и на Арене появился Камера в одеянии полуфокусника-полурассказчика и с фальшивыми ногами за спиной. Он поднял руки, требуя тишины.
– Я обращаюсь к вам как Алленби Неприкаянный. Но я не был бы неприкаянным, если бы какой-нибудь город принял меня. – Он протянул руки к трибунам. «Скрип, скрип!» – Неужели ни один город не примет меня?
Посреди смеха отчетливо прозвучало несколько «нет». Камера опустил руки, ссутулился и повесил голову,
– Раз ни один город не принимает меня, то и я не связан ни с одним городом. – Двойные ручейки слез буквально забили из глаз маски, потом перестали. Камера поднял руку и выпрямился. – Погодите! Я по крайней мере фокусник…
– Нет! – Все обернулись: из рядов делегации Тарзака поднялся Фикс. – Ты не фокусник, Алленби. Ты не прошел ученичества и к тому же носишь черное, как рассказчик. Фокусники ничем не обязаны тебе! – Фикс сел под аплодисменты.
Камера повернулся и побежал к делегации Сины. «Скрип, скрип, скрип!»
– Бустит, я был твоим учеником. Я рассказчик?
Бустит встал и покачал головой:
– Нет, Алленби. Ты отказался от мантии рассказчика, захотел выдавать себя за фокусника. Рассказчики ничем не обязаны тебе.
Охваченный притворной паникой Камера побежал. «Скрип, скрип!» И остановился перед Хэмфрисом.
– Но я по крайней мере посол?
Хэмфрис встал и нервно посмотрел на гротескное изображение Алленби, обращающееся к нему.
– Я думал… – Он указал на Алленби на трибуне, потом повернулся к Камере. – Эшли Алленби был смещен с должности посла на Момусе. Кроме того, вы… э-э… он исключен из дипломатического корпуса Девятого Квадранта. Он больше не может претендовать ни на какие полномочия.
Из маски Камеры снова забили слезы, промочив мундир Хэмфриса. Он обернулся к делегатам. «Скрип, скрип!»
– Так значит, мне ничего не осталось! Ничего! – Слезы забили фонтаном, потом перестали. – Ничего, кроме как быть представителем Момуса в Девятом Квадранте. – Трибуны затихли. – Ставлю на голосование. Стать ли мне Великим Алленби, Государственником Момуса, чтобы вести дела с Девятым Квадрантом от имени Момуса?
Алленби тихонько захихикал, потом заметил, как на него пялится сбитый с толку Хэмфрис. Алленби ткнул пальцем в Хэмфриса и засмеялся. Волна смеха пробежала по зрительскому сектору и охватила всю Арену. Делегаты, встав, скандировали: «ДА! ДА!» Камера снял маску и поклонился Алленби, но жест пропал даром. Алленби, Великий Государственник Момуса,
Всадник, властный над конем
Но конь живой – чудесное созданье!
В нем все прекрасно: сила, пыл, дерзанье,
С широкой грудью, с тонкой головой,
С копытом круглым, с жаркими глазами,
С густым хвостом, с волнистою спиной,
С крутым крестцом, с упругими ногами —
Был конь прекрасен! Нет изъянов в нем…
Но где же всадник, властный над конем? [4]
От холмов, окружающих Мийру, по изрытой колеями дороге в Поре двигалась четверка лошадей. Две пары белых жеребцов шествовали ровным шагом, согласно встряхивая головами. Юноша в коричневой куртке, сидевший подбоченившись на левом коне первой пары, сердито повернулся к старику, оседлавшему левого коня второй пары. Одна рука старика лежала на бедре; в другой он держал пару грубых костылей.
4
– Уильям Шекспир, «Венера и Адонис». – Пер Б. Томашевского.
– Ладно, отец, продавать мы их не будем. Но можно ведь отдать их в аренду лесорубу Даввику…
– Молчи! Хватит об этом!
Юноша отвернулся, надувшись еще больше.
Слева от дороги начиналась пустыня. Заметив уходящие в низину отпечатки копыт, юноша слегка прижал левое колено к плечу коня, и передняя пара коней повернула налево; вторая пара последовала за ними. Юноша обернулся и посмотрел на горы, густо заросшие большими деревьями. Даввик платил бы за коней по четыреста мовиллов в день.
– Я знаю, о чем ты думаешь, Джеда, – крикнул старик. – Ты хотел бы сделать из них ломовиков. Пока я жив, этого не будет, Джеда. Ни за что.
– Отец…
– Придержи язык!
Юноша пожал плечами. Когда они достигли твердого песка, он сжал колени, и передняя пара коней остановилась.
– Я видел, как они двигаются, – сказал старик. – Оба раза я видел, как твои колени двигаются.
– Что с того, отец? – Юноша раскинул руки, словно обнимая пустыню и безлюдные холмы. – Где зрители?
– Никакие зрители не станут смотреть на подобную неуклюжесть. – Старик перекинул правую ногу через спину коня. – Помоги мне спуститься.
– Да, отец. – Юноша легко соскользнул на песок и подошел к левому боку отцовского коня. Он обхватил старика, и тот, прислонив костыли к коню, положил обе руки на плечи сыну и соскользнул вниз. Опираясь на костыли, старик встал на твердый песок.
– Где корда?
Юноша размотал веревку на поясе и подал старику конец. Туго натянув корду длиной шесть с половиной метров, Джеда обошел старика по кругу, приволакивая ногу каждые несколько шагов. Закончив круг, он вернулся в центр, сматывая веревку.