Мир крыльев
Шрифт:
На бегу он бормотал:
– Как же, оставил без печей. А мне с голоду помирать?
Сзади шумела нагонявшая толпа. Возле Птица засвистели камни, вилы и хомуты. А он бежал, мечтая только о том, чтоб добраться до леса. Там-то им его не взять. Вот и окраина. Птиц обрадованно подпрыгнул, и в этот момент из-за деревьев и домов хлынула другая толпа.
Засада! Попался!
Чувствуя, что теперь уже влип по-настоящему, Птиц заметался, пытаясь найти хоть малейшую лазейку, а вместе с ней шанс на спасение…
Бесполезно.
А люди, сообразив, что наконец-то
Птиц был в полном отчаянии. Ему не хотелось глядеть кузькину мать, так как было известно, что увидевшие ее птицы или животные навсегда становились домашними. Нет, это Птицу ничуть не улыбалось. Люди к тому времени уже взяли его в плотный полукруг и прижали к ближайшему забору. Правда, слишком близко никто подходить не хотел. Уж больно здоровый и острый был у Птица клюв.
А он, затравленно озираясь, все пытался найти возможность ускользнуть и не мог. Толпа же тем временем веселилась, и больше всех радовался Рахедон-очаровашка, размахивавший над головой старым хомутом и всем и каждому объяснявший, что он сделает с этим пожирателем кирпичей. Он просто купит одноколесную тележку и будет запрягать в нее этого Птица, чтобы возить на нем по воскресеньям, на местный базар, приносящих сгущенку голубых жуков и свежие ростки консервированного перца.
– Фигушки, – отчаянно закричал Птиц. – Не будет этого!
– Будет, будет, – злорадно отвечала ему толпа. – Еще как будет!
А неподалеку уже слышалось пыхтение кузькиной матери. Чтобы оттянуть момент, когда на нее придется смотреть, Птиц повернулся клювом к забору и замер, не веря своим глазам… Тем временем кузькина мать остановилась за его спиной и весело затараторила:
– Ну что, попался, голубчик? Сейчас я тебе покажу себя, а если это не поможет, то – где раки зимуют. На них давно уже никто не смотрел, а неплохо бы – обленились. Даже на гору свистнуть взбираются раз в месяц, стервецы, хотя положено раз в день.
А Птиц этого не слышал. Он смотрел на пространственную дыру, ползущую перед самым его носом по забору. Только бы она не исчезла! Тщательно прицелившись, он ударил по дырке своим тяжелым клювом, и она расплеснулась, раскрылась, как цветок. Славно!
Птиц облегченно вздохнул.
– Пока, толпа, я еще вернусь! – не оборачиваясь, крикнул он и прыгнул вперед…
У входа в комплекс стояли три человека с транспарантами. Первый гласил: “Сегодня, когда наша переделка входит в заключительную фазу, не являются ли роскошью сомнительные, не приносящие никаких плодов исследования?” На втором было написано: “Ученые, у вас в распоряжении сотни миров. Неужели вы не можете накормить свой народ?” На третьем: “Берегитесь, народ не простит вам того, что вы оставили его во время очередной переделки!”
Велимир пожал плечами.
Ну правильно,
Мухобой на КПП был новенький и проверял документы так долго и тщательно, что у Велимира лопнуло терпение.
– И долго ты думаешь копаться? До будущего вторника? – спросил он, задумчиво разглядывая еще не обмятую форму мухобоя.
– Сколько надо, столько и буду, – ответил тот и посмотрел на Велимира белесыми, пустыми глазами. – И вообще, диспетчер Велимир Строкх, срок действия вашего пропуска заканчивается через три дня. Не забудьте продлить.
Козырнув, он вернул пропуск.
– Проходите!
– Понавезли вас тут, молокососов, – бормотал Велимир, миновав КПП и направляясь к главному корпусу. – От горшка два вершка и туда же… сопляк!
Белый песок успокаивающе шуршал под ногами. Опрокинутый полумесяц солнца висел точно в зените. На ближайшем газоне два голубеньких смерчика танцевали вальс-каприз. Саблезубый тигр охотился за пятном ржавой плесени, прятавшемся в кустах беленики.
Удивительно, надо сказать, живучая штука – ржавая плесень. Как ее ни уничтожали, что только не делали, а ей – все хоть бы хны. Правда, когда завели саблезубого, стало немного легче. А то раньше – не успеешь опомниться, как она наскочила. Бах – и все железное рассыпается в прах.
Настроение у Велимира было паршивое. И не только из-за мальчишки с КПП.
Лето в разгаре! Сейчас самое время валяться где-нибудь на пляже. А вместо этот дежурство, салага-мухобой с амбициями… Кроме того, Инесса сказала, что с нее хватит. Завтра наверняка появится в ближайшем ресторане в обществе какого-нибудь седого пузана, увешанного золотом, как рождественская елка – игрушками. И от мамы писем нет уже вторую неделю. Вообще, будь его воля, он бы вернулся домой и, отключив телефон, набрался как последняя скотина.
А что?
На следующий день он бы проснулся в насквозь прокуренной квартире и, опохмелившись, сходив в душ, долго лежал бы на диване, чувствуя, как что-то в его душе отслаивается, снимается, как чешуйки слюды, обнажая оставшиеся в подсознании воспоминания детства и юности…
Вот только – дудки! Работать надо! Если все будут пить, то что же тогда получится?
Он повернул направо. Теперь комплекс был близко. Остроконечный, похожий на перевернутый цветок-колокольчик. У входа дежурили два мухобоя. Один, рыжий и веснушчатый, заинтересованно поглядывал на саблезубого, уничтожившего очередное пятно ржавой плесени и теперь обнюхивавшего старую газету с заголовком на первой странице: “Переделку во главу угла!” Другой мухобой, с тупым квадратным лицом, лениво глядя на Велимира, двигал нижней челюстью, что-то пережевывая.