Мираж
Шрифт:
Наконец она стала прощаться и протянула Зоннеку руку.
— Ну, уж теперь я не принимаю отговорок; профессор, насколько мне известно, вне опасности, и я жду теперь обещанного визита.
— Мы придем завтра, — ответил Лотарь.
Она улыбнулась и обернулась к Рейнгарду.
— А вы, господин Эрвальд? Буду ли я иметь удовольствие видеть вас у себя?
Он утонченно-любезно поклонился.
— Вам стоит только приказать, миледи. Я сочту за особую милость, если вы позволите мне засвидетельствовать вам свое почтение.
— Значит, до свидания, господа! —
— Нет!
Это слово слетело с губ молодой девушки без всякого колебания и так сурово, что Зинаида озадаченно посмотрела на нее.
— Скажите, как энергично! Наконец-то хоть проблеск чего-то, напоминающего мою крошку Эльзу! Однако берегись, дитя, ты поссоришься из-за этого с женихом; он обожает своего друга.
Эльза ничего не ответила. Она не сводила глаз с красивой дамы, с каждой минутой казавшейся ей загадочнее. Она почти не принимала участия в разговоре в гостиной, только слушала все с большим удивлением. Неужели это та самая женщина, у которой четверть часа назад вырвался из глубины души крик жестокой муки и отчаяния и которая теперь так весело смеялась и шутила? Она и теперь смеялась, но вдруг замолчала и схватилась руками за грудь, точно задыхаясь; ее лицо покрылось мертвенной бледностью, и она в полуобморочном состоянии прислонилась к стене.
— Господи! Что с вами? — вскрикнула испуганная Эльза, обвивая ее руками, чтобы поддержать.
— Ничего! Не бойся… Сейчас пройдет, — прошептала Зинаида.
Ее голова опустилась на плечо девушки, и из ее груди вырвалось страстное полуподавленное рыдание. Эльза больше не спрашивала и не стала звать на помощь; она инстинктивно чувствовала, что мужчины, оставшиеся в гостиной, не должны были знать об этом.
Впрочем, это продолжалось лишь несколько минут. Зинаида подняла голову и попыталась улыбнуться, хотя ее губы дрожали и голос прерывался.
— Нервный припадок… Я опять слишком много говорила, слишком горячилась. Доктор запретил мне это. Пожалуйста, не рассказывай тем двум. Ну, прощай, завтра увидимся.
Эльза почувствовала на своей щеке горячий поцелуй; потом леди Марвуд вырвалась из ее рук и быстро ушла, отказавшись от дальнейших проводов. Гассан уже открыл дверцу кареты, она еще раз махнула Эльзе, экипаж двинулся, и она исчезла так же быстро, как появилась.
Полчаса спустя Зоннек и Эрвальд тоже шли через сад. Они возбужденно говорили; между бровей Эрвальда образовалась глубокая складка, и он очень раздраженно произнес:
— Не трудись отрицать, Лотарь! Я никогда не буду в милости у твоей невесты. Я полагаю, ты сам видишь это не хуже меня.
Вероятно, его фраза имела основание, потому что Зоннек смущенно ответил:
— Дело в том, что Эльза — неподатливая, своеобразная натура, и ее расположения не скоро добьешься.
— Разве то, как ведет себя по отношению ко мне твоя невеста, можно назвать застенчивостью? Я считаю это антипатией, и, собственно говоря, это меня не удивляет; она еще ребенком не терпела меня и, преспокойно принимая ласки от тебя, карала меня за это как нельзя более решительно. И теперь я имею несчастье не нравиться ей, но согласись, что на этот раз вина не на моей стороне. Я истощил весь запас своей любезности, но все напрасно!
— И тебе, избалованному кавалеру, это, конечно, очень обидно, — пошутил Лотарь. — Я думаю, такой казус случился с тобой впервые. Нет, серьезно, Рейнгард, ты воображаешь, что перед тобой все еще капризный, своевольный ребенок того времени. Годы и воспитание сделали из Эльзы совсем другого человека, ты должен был бы заметить это.
— Неужели ты веришь, что такие врожденные качества могут быть уничтожены? — спросил Эрвальд с легкой насмешкой. — Их можно силой подавить на время, пожалуй, на несколько лет, и твоя Эльза находится под влиянием такой силы. Очень жутко видеть восемнадцатилетнюю девушку такой безжизненной, оцепеневшей. Неужели ты считаешь это ее настоящей натурой? Дай только солнцу осветить ее жизнь, дай ей немножко счастья и свободы, и она проснется.
— Сказался-таки старый фантазер! — засмеялся Зоннек. — Ты еще в Каире угощал нас с Зинаидой своими горными сагами о заколдованных принцессах, ожидающих избавления, причем в своих юношеских мечтах играл роль героя-избавителя. В то время ты мог осуществить свою мечту, но погнушался нагнуться за кладом, просившимся тебе в руки, и он ушел от тебя снова под землю. Если бы Зинаида стала твоей женой, она была бы теперь совсем другой. Относительно же моей Эльзы магическое слово мог бы произнести я, но она, слава Богу, вовсе не загадочное существо — в ней все ясно и светло.
Они остановились у ворот, собираясь тут проститься, потому что Зоннек хотел остаться в Бурггейме до вечера. У ворот лежал Вотан; он был не в духе, потому что его сегодня постоянно удерживали. Он знал, что нельзя лаять, когда домашние или Зоннек разговаривали с кем-нибудь, но при приближении Эрвальда все-таки встал, сердито заворчал и, видимо, собирался наброситься на него.
— Что с тобой, Вотан? — недовольно проговорил Лотарь. — Ты должен привыкать к этому господину; это друг. — И в подтверждение своих слов он похлопал Эрвальда по плечу.
Обычно этого бывало достаточно, чтобы внушить Вотану, что он должен терпимо относиться к указанному чужому человеку, но сегодня это не помогло; собака, несомненно, узнала ночного гостя, сдавившего ей горло как железными тисками; она продолжала ворчать, и, очевидно, только присутствие Зоннека удерживало ее от нападения.
Эрвальд усмехнулся и сказал почти резко:
— Не лишай собаки удовольствия поворчать! Она только следует примеру своей хозяйки; обе показывают мне, что мои визиты в Бурггейм нежелательны. Прощай, Лотарь!