Мираж

Вернер Эльза

Только двое из присутствующих понимали его язык; им была знакома эта мелодия, и когда она раздалась теперь, спустя много времени, для этих двух людей исчез ярко освещенный, наполненный людьми салон, и перед их глазами всплыла другая картина. Поверхность широкой реки сверкала в лучах догорающего дня; на противоположном берегу высились пальмы и медленно двигалась длинная вереница верблюдов, рисовавшихся резкими черными силуэтами на светлом вечернем небе; над пустыней спускались мягкие, серые сумерки; с барки, бесшумно плывшей по мерцающим волнам, неслась древняя мелодия,

однообразная и тоскливая, звучавшая здесь уже тысячи лет тому назад. Песня доносилась до сада, где счастливая молодая девушка с темными, жаждущими глазами опустила голову на грудь любимого человека, а этот человек, нагнувшись к ней, собирался произнести слово, которое должно было соединить их на всю жизнь. Песня тихо замирала вдали, а в мягких, мечтательных сумерках реяло то, о чем они мечтали, — безграничное счастье, приближавшееся к ним на своих сверкающих крыльях.

Песня внезапно оборвалась режущим ухо диссонансом; ее заглушили такие резкие, дикие звуки, что слушатели вздрогнули от испуга; фантазия закончилась шумным фортиссимо.

Леди Марвуд встала. Ее окружили, осыпая выражениями восторга; ее игру находили оригинальной, ослепительной, гениальной, у ценителей не хватало слов для выражения чувств. Зинаида улыбалась, но в улыбке проскальзывала горькая насмешка. Неужели эти люди воображали, что она играла для них? Человек, к которому относилась ее игра, ни словом не выразил восторга и не подошел к ней; он стоял на прежнем месте и точно очнулся ото сна, когда Бертрам, стоявший сзади, проговорил вполголоса:

— Ее игра — это она сама: нервная, болезненно возбужденная. Что за резкие переходы и какой дикий финал! Ничего не поймешь!

— Да, вы не поймете, — серьезно возразил Рейнгард. — Но вы правы… — Он остановился, встретив предостерегающий взгляд доктора, и тихо прибавил: — Я попробую.

28

Было уже поздно, и гости леди Марвуд начали расходиться; блестящие приемные комнаты постепенно пустели и замолкали. Зинаида шла через салон, когда Рейнгард подошел к ней, чтобы проститься.

— Могу ли я прийти к вам завтра около полудня, миледи? — спросил он, понижая голос.

Она посмотрела на него с удивлением.

— К чему такие церемонии? Никакого предупреждения нe нужно; я всегда вам рада.

— Но едва ли я могу рассчитывать застать вас одну, а я прошу именно об этой милости.

— Одну? Разве у нас с вами есть еще что сказать друг другу? — спросила Зинаида с горькой насмешкой.

— Может быть, и есть. Вы позволите мне надеяться, что исполните мою просьбу?

— Если вы так торжественно требуете этого, то я, так и быть, дам вам аудиенцию. Но ведь это можно сделать и сегодня; через четверть часа все уйдут, и я буду одна.

Рейнгард взглянул на часы — они показывали двенадцать.

— Не лучше ли было бы завтра, миледи?

— Нет; кто знает, буду ли я завтра одна. Сегодня же нам никто не помешает. Оставайтесь!

Она опять говорила шаловливым, повелительным тоном, который выработался у леди Марвуд в общении с окружающими, хотя Рейнгард

слышал его впервые. Он с поклоном отошел, но его глаза продолжали следить за красивой женщиной, снова обратившейся к другим гостям.

Она была ослепительно хороша в эту минуту, стоя под люстрой. Свет свечей играл в тяжелых матовых складках желтого атласного платья и сверкал в драгоценных камнях на шее и руках Зинаиды. Прелестная головка была гордо поднята, губы улыбались, темные глаза сияли; она вся казалась сотканной из света и блеска. Но взгляд Эрвальда приобрел теперь проницательность; он видел, как нервно подергивались эти губы, как лихорадочно блестели эти глаза, как неестественна была эта живость, в которой проскальзывало что-то судорожное. Да, морфий делал свое дело, но сколько времени это могло еще продолжаться?

Начали прощаться последние гости, в том числе Верден и барон. Им не удалось раньше подцепить африканскую знаменитость, и они решили теперь наверстать упущенное.

— Нам по дороге, господин Эрвальд! — сказал Верден. — Мы идем мимо виллы Бертрама и, если вы позволите…

— Господин Эрвальд еще остается у меня, — вмешалась Зинаида. — Не правда ли? Мы хотели поболтать еще о былых временах.

— А! В таком случае извините, — развязно проговорил Верден, обмениваясь с товарищем многозначительным взглядом.

— Очевидно, весьма интимное знакомство! Этому африканцу невероятно везет у миледи, которая обычно относится к окружающим с царственным равнодушием.

Эрвальд поймал этот взгляд, и вся кровь закипела в нем. Он нахмурился и, когда они ушли, сказал со сдержанным гневом:

— Напрасно я остался, миледи!

— Почему? — небрежно спросила Зинаида, утомленно бросаясь в кресло.

Потому что об этом начнут говорить. Боюсь, что это даст повод к сплетне, и завтра же она начнет гулять по всему Кронсбергу.

— Неужели у вас есть время и охота думать о сплетнях? — спросила Зинаида, презрительно пожимая плечами.

— Когда они касаются вас — разумеется.

— А у меня нет! Какое мне дело до того, что говорят или думают обо мне эти нули?

— Однако вы окружаете себя такими нулями.

— Боже мой, надо же иметь свиту, когда являешься в общество! Для того чтобы нести шлейф, они достаточно хороши, когда же надоедят — им просто дают отставку.

— И тогда они мстят ядовитой клеветой. Вам не следовало бы относиться так равнодушно к мнению света, миледи.

— Мнение света! — Зинаида жестко и презрительно рассмеялась. — Неужели вы еще питаете к нему почтение? Я давно покончила с ним. Я достаточно знакома с этой комедией из комедий, которую мы разыгрываем изо дня в день и которая представляет в сущности, мелочную и жалкую шутку. Кто умеет лицемерить и соблюдать так называемые правила приличия, тот может позволять себе все, что угодно, и его все-таки будут уважать и восхвалять; кто же посмеет не притворяться и казаться тем, кем он есть на деле, над тем насмехаются, того осуждают, травят, мучают. Остается одно: наступить ногой на это общество и показать ему, как глубоко презираешь его; тогда оно преклонится перед тобой.