Мираж
Шрифт:
Действительно, из-за елей вышел Эрвальд; вероятно, он стоял там уже несколько минут. Теперь он медленно подошел говоря:
— Я не хотел мешать. Здравствуй, Лотарь! У меня к вам несколько строк от леди Марвуд, я сейчас от нее.
Он пожал руку другу и передал молодой женщине записку; она взяла ее, проговорив несколько слов благодарности, и торопливо прибавила:
— Извините меня, господин Эрвальд. Я только что собиралась идти к дедушке. Ему сегодня особенно нехорошо, я не должна заставлять
Она пошла к дому; Зоннек проводил ее счастливым взглядом.
— Профессору хуже? — спросил Рейнгард вполголоса.
— Нет, в общем он все в том же состоянии, только силы покидают его и настроение делается все нестерпимее для окружающих. Что у тебя нового?
— Не особенно много. Получил письмо из Берлина; там желали бы возобновить со мной переговоры и теперь, когда уже поздно, потому что я связан с другими, признают за мной самостоятельность, которой я требовал.
— Значит, поняли, кого потеряли в твоем лице. Я советовал тебе подождать, но ты вспыхнул, как только герцог задумал снарядить экспедицию, намереваясь взять на себя все руководство.
— И нисколько не раскаиваюсь. Я не гожусь для службы в колониях, по крайней мере, пока. Я еще хочу насладиться свободой, почувствовать себя полновластным руководителем своего отряда; мне опять нужна борьба с опасностями, с враждебными силами, которые я уже столько раз побеждал. Ты не можешь себе представить, Лотарь, до какой степени это необходимо мне именно теперь.
— Все еще не перебесился? — спросил Зоннек, слегка качая головой. — Впрочем, служба в колониях от тебя не уйдет. Когда ты едешь?
— Через месяц, раньше нельзя. Но я с удовольствием поехал бы завтра же.
В его словах слышалось крайнее нетерпение. Он почти свалился на стул и окинул взглядом стол с бумагами.
— А! Начатая рукопись. Ты уже принялся за сочинение?
— Это только вступление; за само сочинение я примусь не раньше зимы; надо еще привести в порядок весь мой богатый материал, а на это потребуются месяцы.
— Кропотливая работа! У меня не хватило бы терпения.
— Для меня она не будет кропотливой, — сказал Лотарь улыбаясь. — Эльза вызвалась быть моим секретарем и выказывает такое рвение и интерес, каких я никак не ожидал. Да, Рейнгард, в данном случае ты оказался прозорливее меня; ты еще три месяца назад утверждал, что она должна проснуться. Ты был прав. И какое наслаждение видеть это пробуждение, освобождение от оков тиранического воспитания, расцвет новой жизни! Я часто удивляюсь этому как чуду.
Эрвальд взял со стола один из дневников и начал перелистывать его, потом медленно спросил, не подымая глаз:
— Ты очень счастлив, Лотарь?
— Ты серьезно спрашиваешь? Иной раз мне кажется, что я должен быть благодарен тени, которую
— Будь же им благодарен, — сказал Эрвальд почти жестко, а затем, бросив тетрадь на стол, встал и, скрестив руки, прислонился к дереву, и, даже не замечая, что наступило молчание и Зоннек пытливо наблюдает за ним, мрачно уставился в пространство.
— Рейнгард!
Эрвальд испуганно вздрогнул, точно очнувшись.
— Что ты сказал? Извини, я не слышал.
— Я ничего не говорил. Я думал сейчас о том, как эгоистично с моей стороны хвастать своим счастьем, в то время как ты… Бедный мальчик! Я давно знаю, что у тебя на душе.
— Знаешь? — вскрикнул Рейнгард с выражением ужаса во взгляде.
— Неужели ты думал, что скроешь это от меня, ведь я знаю тебя, как свои пять пальцев? Я видел, какая борьба идет в твоей душе. Не отрекайся, Рейнгард, ты стал совсем другим с тех пор как приехал в Кронсберг.
Эрвальд и не пытался отрекаться. Он был бледен как мертвец, и так судорожно стиснул руками спинку стула, точно хотел раздавить ее. Он стоял перед Зоннеком как виноватый.
— Я не хотел навязываться, но мне было больно, что ты отказываешь мне в доверии. Разве мы больше не старые друзья!
— Нет, мы по-прежнему друзья, — сказал Рейнгард беззвучно, но твердо.
— Так я по праву дружбы требую, будь, наконец, откровенен. В каких ты отношениях с Зинаидой?
— С… Зинаидой? — Из груди Эрвальда вырвался вздох облегчения. — Так… ты об этом?
— О чем же еще? Ты любил ее когда-то. Правда, в то время пылкое стремление к свободе и честолюбие были для тебя важнее любви; когда же в дело замешалась еще и гордость, ты отказался от Зинаиды. Теперь любовь снова вспыхнула, теперь ты весь во власти страсти, и она буквально пожирает тебя. Встреча здесь оказалась роковой для вас обоих. Ты думаешь, я не знаю, какую силу призвал себе на помощь Бертрам, чем он добился того, что Зинаида отказалась от общества и так трогательно и покорно исполняет его предписания? Ты все можешь сделать с ней, но что из этого выйдет?
— Не знаю. Не мучь меня, Лотарь! — вдруг с дикой горячностью вырвалось у Рейнгарда. — Оставим этот разговор… не спрашивай… Я не могу ничего сказать тебе!
— Выслушай, по крайней мере, то, что я скажу тебе; это одинаково близко касается и тебя, и Зинаиды. Ее муж здесь, в нескольких часах езды отсюда, и с сыном. Я узнал это сегодня утром, когда ко мне явился неожиданный гость. Ты помнишь лейтенанта Гартлея, бывавшего в доме Осмара?
— Ближайший друг Марвуда? Помню.