Мираж
Шрифт:
— Вы виделись с лордом Марвудом?
— Да.
— И видели сына?
— Да. Моего сына научили ненавидеть мать. Он отвернулся от меня, потому что я «злая», вырвался из моих рук и ударил меня… О, Господи, чем я заслужила это?
В этом восклицании слышалось такое безысходное горе, что Рейнгард невольно сжал кулаки и прошептал:
— Подлец!
— Не правда ли, вы не поверили бы этому? — спросила Зинаида дрожащими губами. — Он… Марвуд… потребовал, чтобы я отреклась от Перси; это цена моей свободы. Я сказала, что никогда не отрекусь… но он все-таки победил!
Она закрыла лицо руками и разразилась дикими рыданиями без слез; можно было снова ожидать истерики. Эрвальд поспешно подошел и наклонился над ней.
— Зинаида, сдержитесь! успокойтесь! Вы убиваете себя этими бесконечными волнениями. Я боялся, что ваша встреча кончится именно так, и спешил сюда, чтобы удержать вас, но опоздал. Зинаида, вы слышите меня?
Его голос и близость оказали свое действие; судорожные рыдания перешли в тихий плач. Зинаида бессильно оставила в его руке свою руку, которую он взял и крепко сжал.
Рейнгард продолжал:
— Вы должны были предвидеть, что Марвуд не оставит вам даже любви вашего ребенка. Освободитесь же от этого человека, какой бы то ни было ценой. Спасите свою свободу, хотя бы это нанесло вам смертельную рану; в оковах от ран умирают, на свободе их можно залечить.
Эрвальд говорил с серьезным участием; он считал себя виноватым в несчастье этой женщины, потому что она с отчаяния решилась на этот брак, когда была вынуждена отказаться от него. В каждом его слове чувствовались страх за нее, горячее желание, чтобы она освободилась от цепей, которыми сама себя сковала. Зинаида видела это, и сквозь горе и муку в ее душе блеснула надежда на счастье, скрывавшееся в будущем.
— Залечить! — повторила она. — Вы поможете мне их залечить, Рейнгард?
— Если бы я мог! Но вы знаете, я должен ехать. Через неделю я уезжаю из Европы.
— И я с вами! Я не останусь здесь!
Очевидно, это было внезапным решением. Эрвальд выпустил руку молодой женщины и с изумлением вопросительно посмотрел на нее.
— Вы хотите вернуться…
— В Каир, да! Вы думаете, что удерживало меня на этом холодном, суровом севере? Я не хотела уезжать далеко от Перси, боясь упустить случай увидеться с ним. Что мне делать здесь теперь? Я вернусь на родину, у нас с вами одна дорога.
— Я еду в центральную Африку, — серьезно возразил Рейнгард. — Пройдет, может быть, несколько лет, прежде чем я вернусь обратно.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Я буду еще долго-долго одна, да к тому же сначала ведь я должна еще освободиться от тех уз. Но я буду терпеливо ждать свободы и… тебя.
Эрвальд побледнел и невольно отступил на шаг. Зинаида, не видела этого; ее глаза еще застилались слезами. Наконец она продолжила:
— Ты не высказал, но хотел высказать то, что мы все-таки оба знаем, и я часто сердилась за это на тебя. Ты был, конечно, прав; зато теперь мы можем без угрызений совести смотреть в глаза друг другу. Но теперь, когда нам опять предстоит разлука и ты уезжаешь навстречу опасностям, это должно быть сказано.
Черные грозовые тучи погрузили комнату
— Ты любил меня, Рейнгард, но твоя суровая, недобрая гордость не хотела уступить, и нам обоим пришлось жестоко поплатиться за это. Теперь ты достиг высоты, о которой мечтал, и можешь протянуть руку твоей Зинаиде, которая и тогда уже с радостью приняла бы ее, когда ее предлагал ей молодой, никому неизвестный человек. Одно это воспоминание поддерживало меня в то ужасное время, когда я отчаивалась во всем, оно одно предохраняло меня от искушения, когда столько людей лежало у моих ног, а я была так безгранично одинока. Ты не веришь клевете, Рейнгард, и, я знаю, поверишь мне, если я скажу, что достойна быть твоей женой. Так возьми же меня! У меня нет на свете ничего, кроме тебя и твоей любви!
Молния ярко осветила комнату, и раздался протяжный удар грома. Рейнгард выпрямился, и из его груди вырвался мучительный вздох; затем он проговорил твердым голосом:
— Зинаида, я не могу лгать.
Зинаида вздрогнула и, не понимая ответа, широко раскрытыми глазами вопросительно посмотрела на него.
Одну секунду он еще колебался, но затем глухо и тихо произнес:
— Я знаю, что ты предлагаешь мне вместе со своей рукой и что я теряю во второй раз. Может быть, мне следовало бы все-таки принять твой дар и оставить тебя в заблуждении, но я не хочу тебе лгать. Ты потребуешь от мужа безраздельной, пылкой любви, а я не могу дать ее тебе; я люблю другую.
Наступила долгая, тягостная пауза. На небе то и дело сверкала молния, вокруг дома гремела гроза, но в комнате было тихо как в могиле. Зинаида не вздрогнула, не двинулась; она стояла, точно до нее дотронулась ледяная рука, своим прикосновением заморозившая в ней жизнь.
— Теперь ты знаешь, — проговорил, наконец, Эрвальд. — Я был обязан сказать тебе правду, как бы жестока она ни была… Зинаида, ты не слышишь меня?
Она медленно провела рукой по лбу, как бы силясь что-то сообразить, и проговорила машинально, без всякого выражения в голосе:
— Нет, я слышу… Ты любишь другую… Кого?
— Не спрашивай, прошу тебя! Я никогда не буду обладать ею, она недосягаема для меня, и, уехав теперь, я никогда больше не увижу ее. Прости мне это признание; прощать мое счастье тебе не приходится, оно погибло для меня так же, как и для тебя.
Зинаида все еще стояла, не шевелясь и смотрела на Эрвальда, точно стараясь прочесть на его лице имя, которое он не говорил; вдруг ей все стало ясно.
— Эльза! — вскрикнула она. — Это Эльза!