Мираж
Шрифт:
— Счастье еще, что тут я с Эльзой, — опять заговорил Лотарь, нарочно произнеся это имя совершенно неожиданно.
— Неужели! Ты с женой? — спокойно спросил Рейнгард.
— Да. По крайней мере, наше присутствие может служить объяснением твоего приезда; разумеется, ты приехал к нам. Впрочем, через несколько часов дело уже решится, потому что Зинаида, несмотря на наши увещания, поехала в Мальсбург, и не прогонят же ее с порога. Однако пойдем, Рейнгард! Надо забронировать для тебя комнату; гостиница переполнена.
Они направились к дому серьезно и молча; былой светлой радости, с которой они
Тем временем по дороге вдоль берега катился экипаж, и в нем сидела леди Марвуд. Уже наступил сентябрь, но погода стояла жаркая, точно в середине лета; солнце жгло и сверкало на обширной водной поверхности, а над горами вдали собирались облака; казалось, готовится гроза.
До Мальсбурга, виллы Гартлея, было полчаса езды. Зинаида передала слуге, выбежавшему навстречу экипажу, свою карточку и велела доложить хозяину дома. Через несколько минут появился бывший лейтенант Гартлей, теперь солидный, серьезный господин; он встретил посетительницу безукоризненно вежливо, но с едва скрываемым смущением.
— Ах, миледи, вы сами… Мы очень рады… но, к сожалению, миссис Гартлей не совсем здорова и не в состоянии…
— Очень жаль! — оборвала его речь Зинаида. — Я не намерена беспокоить вашу супругу. Мой визит относится только к моему сыну, который живет в вашем доме, и которого я хочу видеть.
— Я, право, не знаю, миледи…
— Которого я хочу видеть! — резко повторила Зинаида. — Будьте добры, проводите меня к нему.
Гартлей посмотрел в лицо красивой дамы, за которой тоже когда-то ухаживал. Она была еще ослепительно хороша, но стала совсем другой; в ее чертах выражалась решимость отчаяния, и он понял, что всякие увертки будут напрасны.
— Перси под присмотром отца, — ответил он, — а вам известна точка зрения Френсиса. Боюсь, что вы напрасно беспокоились, миледи. Я, к сожалению, не в состоянии…
— Не хотите ли вы сказать, что отказываетесь пустить меня в дом? — воскликнула Зинаида.
— Миледи! — В голосе хозяина дома слышалось мучительное смущение. — Как вы можете так истолковывать мои слова! Мне кажется, я доказал господину Зоннеку свою готовность служить вам, но не имею права действовать наперекор вашему супругу. Обратитесь к нему самому.
— Хорошо! Скажите ему, что я приехала. Я приготовилась к этой встрече.
Физиономия Гартлея показывала, что он боится этой встречи, но ему оставалось только повиноваться требованию, выраженному так решительно. Он поклонился и предложил Зинаиде руку, чтобы провести ее в дом. Он ввел ее в гостиную и тотчас пошел за Марвудом.
Зинаида села, но через минуту поднялась, подошла к окну и тотчас снова отошла; мирная, ясная красота ландшафта показалась ей насмешкой. Она начала в лихорадочном волнении быстро, безостановочно ходить по комнате; было ясно, что она решилась на все. Она знала, что ей придется выдержать борьбу, чтобы увидеться с сыном, и готова была бороться.
Дверь открылась, и на пороге появился лорд Марвуд. Он остался все тем же красивым, холодным, высокомерным аристократом, только холодность и высокомерие проявлялись еще резче; теперь вся
— Гартлей сказал мне, что вам угодно говорить со мной. Смею спросить, чем я обязан неожиданной честью видеть вас?
— Не лучше ли будет, если мы избавим друг друга от этой комедии? — жестко спросила Зинаида. — Вы не оставили мне выбора, и я должна была явиться для свидания с сыном к вам; вы вынудили меня к встрече, от которой я надеялась навсегда быть избавленной. Вы должны понимать, чего мне это стоит, но все равно я здесь и хочу видеть Перси! Я требую своего права, права матери, в котором вы до сих пор столь неслыханным образом отказывали мне и которое ни один закон не может у меня оспаривать.
— Это еще вопрос, — холодно возразил Марвуд. — Добровольно покинув Англию, вы отказались этим от ваших прав супруги и матери, и от меня зависит признавать ли их еще или нет.
— И это говорите мне вы, — воскликнула Зинаида со сверкающими глазами, — хотя сами заставили меня решиться на этот шаг! Да, я убежала от жизни, которая стала для меня адом из-за вас! Я разорвала цепи, которыми вы приковали меня к вашему свету, где каждое теплое душевное движение, каждое чувство подавляется холодным, лживым этикетом. Если бы я подозревала, что вы воспользуетесь этим для того, чтобы отнять у меня ребенка, может быть, я, несмотря ни на что, продолжала бы терпеть этот ад.
Лицо Марвуда осталось невозмутимым при этой страстной вспышке, и он ответил без малейшего волнения:
— Вы очень откровенны, но, как известно, вы любите выражаться эксцентрично. Как бы то ни было, вы не имеете права жаловаться на этот «холодный, лживый этикет», потому что вы с самого начала открыто пренебрегали им, постоянно доставляя обществу повод жалеть меня за мой выбор.
— Обществу! — Зинаида горько усмехнулась. — Для вас это — единственное мерило, и вы не можете простить мне, что я всегда презирала ваше спесивое английское общество. Зачем же вы так упорно добивались моей руки? Вы ведь знали, что я вас не люблю, — я никогда не скрывала этого от вас, и все-таки вы сделали все, чтобы получить меня. Вы никогда не любили меня, Френсис, а теперь ненавидите, и я плачу вам тем же от всей души, потому что вы целые годы мучили меня этой холодной насмешкой, рассчитанной на то, чтобы довести меня до отчаяния. И вы довели меня до того, что я прокляла день, когда протянула вам руку, и этот несчастный брак…
— Прошу вас, без сцен! — перебил ее Марвуд. — Я признаю, что вы чрезвычайно сильны в них, но сам их ненавижу. К чему вообще эти упреки? Мы ведь совершенно сходимся в желании законным порядком расторгнуть этот давно уже не существующий брак, и я готов идти навстречу всем вашим требованиям. Вы знаете, что я ставлю только одно условие.
Его речь и вся его внешность в самом деле были пропитаны «холодной насмешкой», возмущавшей его жену. Что этот человек мог довести страстную женщину до отчаяния — было совершенно понятно. И теперь она воскликнула с ужасающей горячностью: