Мираж

Хашогги Сохейр

Придав оливковому цвету лица безупречный матовый оттенок, Дженна добавила к макияжу светло-коричневой пудры, оттенила веки угольным цветом, подкрасила ресницы темно-коричневой тушью и провела по губам помадой цвета спелого красного перца.

Дженна прекрасно выглядела и не заблуждалась относительно своей внешности. Несмотря ни на что, она сумела сохранить свою красоту, а ведь совсем скоро ей исполнится сорок лет.

Дженна еще раз посмотрелась в зеркало. Сейчас никто не смог бы дать ей больше тридцати.

Она красива и потрясающе женственна.

Дженна

сцепила руки, потом разомкнула их, в нетерпеливом ожидании постукивая пальцами по коленям. Волнение с новой силой охватило ее — во рту появилась отвратительная сухость, сдавило сердце. В чем дело? Неужели она так боится предстоящей передачи? Или ее так задела ссора с Брэдом? А может быть, это вернулся страх преследования? Дженна встала, оправила кремовый кашемировый костюм и вышла в холл. У двери она едва не столкнулась с Кортни Корнмайер, которая в сопровождении толстенького круглолицего коротышки уже пришла за Дженной. Лицо человечка было странного ярко-оранжевого цвета.

Видимо, мужчина слишком увлекался морковью или пользовался испорченной ультрафиолетовой лампой.

— Если не ошибаюсь, доктор Соррел? Очень приятно, Барри Мэннинг. — Представившись, мужчина протянул руку, окинув Дженну пронзительным взглядом светлосерых глаз. В этом взгляде, как ни странно, не было ничего чувственного — только любопытство и профессиональный интерес. — Посмотри-ка, Си-Си, это же доктор Соррел, всемирно известный специалист по проблемам жестокого обращения с женщинами, исследователь порока, который извечно гнездится в сердцах мужчин, и всего такого прочего. И вот она сама во плоти, нарумяненная, словно блудница. Как тебе это нравится?

Теперь Дженна поняла, что от участи комедианта Барри спасает его звучный, сильный, хорошо поставленный голос. Если бы не голос, все относились бы к Мэннингу, как к клоуну. И все же сочетание зычного голоса и комичной внешности было почти гротескным: ну можно ли обижаться на громовые раскаты, раздающиеся из столь невзрачной оболочки?

— Вы хотите сказать, мистер Мэннинг, что мужчины в ваших передачах обходятся без косметики? — спросила Дженна. Тон был вполне светским, но в уголках рта появилась злая усмешка.

— Нет, что вы. Даже я гримируюсь. Я не припомню случая, чтобы мужчина отказался от макияжа. Си-Си, кажется, несколько недель назад у нас выступал президент «Ангелов ада»? Он тоже не возражал! Эти ребята не такие уж любители принимать ванну, так что, полагаю, грим до сих пор украшает их физиономию.

— Я думаю, что вы не рискнули называть президента «Ангелов ада» нарумяненной блудницей.

Мэннинг театрально расхохотался.

— Сдаюсь, сдаюсь! Си-Си, когда мы начинаем?

— До эфира осталось пять минут, — ответила Кортни. — Я буду в аппаратной.

— И как все это будет происходить? — спросила Дженна у Мэннинга. От волнения она ощутила ком в горле. — Что я должна делать? Я никогда в жизни не выступала на радио.

— А по телевидению?

— По телевидению тоже.

— Ах, так вы девственница! Простите,

это фигуральное выражение. Ну, если серьезно, то ничего страшного не произойдет. Си-Си за минуту предупредит нас о начале передачи, потом загорится красная лампочка — сигнал того, что мы в эфире. Я представлю вас слушателям, задам несколько вопросов о вашей книге, а вы мне о ней расскажете. Затем последний мой краткий комментарий, и на этом все кончится. Вы сами не заметите, как пройдет время.

Публики в студии будет человек сорок. Я уверен, что вам приходилось присутствовать на более многолюдных вечеринках. Представьте себе, что вы сидите за столом и гости расспрашивают вас о том, чем вы занимаетесь. Вы просто рассказываете, и никаких лекций, это простая, непринужденная беседа.

Дженна глубоко вздохнула.

— Ну ладно, пойдемте.

— Хо-хо! До эфира еще целых четыре минуты — в нашем деле это целая вечность. Знали бы вы, как трудно заполнить эту пустоту до начала передачи. Знаете, я хочу спросить у вас кое-что. Почему вы, красивая женщина и блестящий специалист, выбрали именно мою передачу? Почему не Донахью или другой такой же умник? Даже Ларри Кинг, по-моему, более подходящая кандидатура.

Мэннинг хитро улыбнулся. Уж кто-кто, а он-то прекрасно знал о своей репутации жестокого мучителя приглашенных на его передачи.

Вопрос, однако, был задан вовсе не из вежливости. Дженна почувствовала, что Барри ожидает серьезного, искреннего ответа.

— Вы знаете выражение «проповедовать обращенным»? — ответила она вопросом на вопрос. — В последнее время мне все чаще приходит в голову, что моя работа представляет именно такую проповедь. Не далее как сегодня утром я выступала на симпозиуме в Гарвардском университете — в зале сидели психиатры, психологи, социальные работники. Все эти люди прекрасно знали, что именно и о чем я буду говорить и были заранее со мной согласны. И возражения касались незначительных деталей… Но ваша передача, которую транслируют сто радиостанций…

— Сто шесть, с вашего позволения, и с каждым днем их становится все больше. Простите, что прервал вас, продолжайте, пожалуйста.

— …и у большинства из них весьма консервативная аудитория. Ваши слушатели не знают, что я собираюсь им сказать, а узнав, вряд ли согласятся со мной. Вполне возможно, что ни одного из них мне не удастся убедить в своей правоте, но по крайней мере мне не придется проповедовать обращенным. Только по этой причине я приняла ваше приглашение. Поверьте, это было нелегкое решение.

Мэннинг окинул Дженну спокойным оценивающим взглядом.

— Мне нравится ваш голос, — сказал он, помолчав. — Вы вполне могли бы работать на радио. Скажите, откуда у вас этот легкий акцент?

— Я родилась в Египте, но росла и воспитывалась во Франции, где рано вышла замуж и рано овдовела.

Все это было чистейшим вымыслом, но… от частого повторения ложь становится похожей на правду.

— В Штаты я приехала пятнадцать лет назад. — На этот раз Дженна сказала правду.