Миронов
Шрифт:
Иван начал объяснять:
– У коня. Как увидит седло, так чембур натягивает с такой силой, что невозможно отстегнуть пряжку около уха и одеть оголовье. Если пряжку успел отстегнуть, тогда конь задерет высоко голову и стремительно кидается в сторону – убегает от казака. Все понимает. Хитрый, спасу нет... Один раз кинули седло на спину, как это нормально делается, конь по обыкновению туго натянул чембур. И сколько его потом ни уговаривали – ни на сантиметр не подошел к коновязи и не ослабил чембур... Начали хлестать по крупу, мол, дурень, подойди! .. А он ни с места. Долго бились – бесполезно.
– Что же это ты, казак, как за девкой гоняешься? – насмешливо крикнул Миронов.
Уставший пристыженный казак, с которого пот лил градом, метнул злой взгляд на Миронова, как бы про себя бормотнул:
– Попробуй сам, ваш благородие!..
Он не рассчитывал, что Миронов услышит. Но Филипп Козьмич не обиделся, а как-то даже повеселел – стало быть, казаки признают его за своего командира:
– Ну что ж, попробую... Поймаешь, привяжи к коновязи и доложи.
– Виноват, ваше благородие. Я не хотел... Вырвалось нечаянно.
– Я не в обиде.
– Благодарствую... – снова буркнул казак и кинулся в погоню за конем.
Когда спешенная сотня приводила себя в порядок, внимание всех казаков было приковано к коновязи, возле которой в одиночестве стоял тот самый конь с характером по кличке Ворон. Но, кажется, больше всего их интересовало, как «их благородие» сейчас опростоволосится. Казаки с большим уважением относились к Миронову, но в них как заноза сидело всегдашнее злорадство по отношению к начальству, мол, сам не умеет, а других заставляет. Попробуй, а мы посмотрим...
Миронов, словно исправный рядовой казак, выполняя команду: «Седлай», с навьюченным, тяжеленным седлом выскочил из конюшни, подбежал к коновязи и кинул седло на спину Ворона. Тот по привычке, естественно, попятился назад. Миронов одной рукой схватил коня за храп, а другой отстегнул пряжку. И пока Ворон разбирался, что ему дальше делать с незнакомым, но властно-сильным хозяином, оголовье уже было накинуто, подперстие и подпруги затянуты... Миронов без стремян вскочил в седло, зажал коня шенкелями и, натянув повод, заставил его встать перед изумленной сотней как вкопанным. Кто-то из казаков восхищенно сказал:
– Вот за таким командиром с завязанными глазами пошел бы...
Миронов, бросив повод подбежавшему казаку, строго сказал:
– Учиться надо самому и коня учить подчиняться воле хозяина.
Тем временем, никем не замеченный, подъехал станичный атаман полковник Ружников и стал свидетелем мастерской седловки коня.
– Вам бы, подъесаул, конокрадом быть, – то ли восхищенно, то ли насмешливо сказал полковник и, не дожидаясь ответной реакции Миронова, протянул ему пакет: – Поздравляю! Приказано вернуть вам все чины и звания и разрешить отправиться в действующую армию.
– У-р-р-а-а!.. – взорвалась сотня ликованием.
Миронов словно сквозь легкую дымку глядел на орущих казаков: им-то какая радость?.. Как же, хорошему человеку принесена добрая весть, стало быть, и им радость.
– Да, еще одно немаловажное обстоятельство позабыл сообщить: дозволено набрать
– У-р-р-а-а!.. – снова взорвалась сотня.
– Все согласны? – спросил полковник.
– Все!.. – загудели казаки.
– Ну, это как посмотрит подъесаул Миронов – ему отбирать достойных.
На эти слова полковника Ружникова не последовало никаких возгласов: ни одобрительных, ни осуждающих, тут уж надо будет показать, на что ты способен, чтобы заслужить признание и одобрение такого офицера, как подъесаул Миронов, у него на дармачка номер не пройдет...
Филипп Козьмич Миронов держал пакет в руках и, кажется, позабыл вскрыть его и воочию убедиться в правильности всего только что услышанного. Его, наверное, удивила тишина многоголосой сотни, очевидно, ожидавшей его ответной обрадованности, но он, внимательно посмотрев на казаков, скомандовал:
– Расседлать коней, приготовиться к вольтижировке!
Была вольтижировка... За нею – «посадка в один темп», когда конь несется карьером, а всадник должен покинуть седло и, держась за гриву и переднюю луку, обеими ногами коснуться земли и, оттолкнувшись от нее, с маху сесть в седло... Потом – рубка лозы и владение пикой. Все знали, что он затупливал свою шашку и рубил лозу так, что заусениц не оставалось даже на кожице ее. А уж нормальной шашкой просто сбривал лозу... Миронов попросил пику у одного казака... Все внимательно наблюдали за ним. И тут случился небольшой казус. Конь обычно идет по станкам с бешеной скоростью, во всю мочь, на какую способен. Всадник в это время должен мгновенно поражать цели... Оставался последний соломенный шар... Миронов ударил его пикой и рванул ее назад. Но пика не вырвалась, а поволокла за собою шар. Орлик мгновенно среагировал – схватил зубами шар, а теперь, командир, рви пику... Миронов рванул и высвободил пику... Но за это короткое время он мог бы сто раз погибнуть. Рассерженный, злой, он подскакал к хозяину пики и швырнул ее:
– С такой пикой не в атаку ходить, а рыбу на Дону глушить. Ты глянь, какие на ней заусеницы!.. А трензеля почему ржавые? Не коню, а тебе их в рот засунуть!.. Потник у седла в неровностях – ведь спину коню загубишь... Ты почему такой неряха?! Подхорунжий Калмыков, завтра же утром чтоб все блестело!
– Слушаюсь, ваше благородие!
Обернувшись к провинившемуся казаку, Калмыков начал ему втолковывать:
– «Тяжело в учении – легко в бою»... Кто это сказал? А-а, то-то и оно, не знаешь. Это сказал великий русский полководец Александр Васильевич Суворов.
«Видать, только что из юнкерского училища прибыл, не забыл уроков-конспектов... Надо его немного охладить», – подумал Миронов, а вслух сказал:
– Согласен с великим полководцем только в одном, вернее, только в первой части этого афоризма, а со второй – категорически нет. Потому что при всей отличной подготовленности и профессиональной выучке в бою никогда не бывает легко. Запомните – никогда. Бой – это страшно тяжелая работа и вдобавок ко всему – смертельная. И отличается от всего на свете тем, что ты ее можешь никогда не кончить. Миг – и тебя нет. Ты со всеми обязанностями на этом свете справился... – Миронов резко повернулся и пошагал с плаца в сторону своего куреня.