Миронов

Лосев Евгений Федорович

7

Во второй половине августа 1914 года Филипп Козьмич Миронов во главе казачьей сотни, составленной из охотников, выехал на фронт первой империалистической войны. Один из них, главный, протянулся от Балтийского моря до Румынии. Другой фронт – Кавказский... В этой гигантской мясорубке, как капля воды – сотня донских казаков во главе с подъесаулом Мироновым. Из таких вот капель и образовывалась целая река, пополнявшая бездонные фронтовые потери. 125 тысяч донских казаков было призвано под знамена убийственной войны. Цвет профессионально обученного войска. Сразу столько казаков еще никогда не призывали. И хотя многие семьи остались без кормильцев,

на Дону «ура-патриотизм» захлестывал все слои населения. А уж о казаках и говорить нечего – каждый рвался в бой, чтобы заслужить похвалу Отечества и с почетом возвратиться в родимый курень на берегу самой великой и прекрасной реки – Дона. И обязательно с Георгиевским крестом на груди. Только ведь не у всех сбудется эта мечта...

Сотня шла походным порядком. Неподалеку от города Жолкиева, в поместье барона Розенталя остановилась на ночлег. Здесь Филипп Козьмич Миронов встретился с человеком, который так же, как и он сам, был везде и всегда первым...

Был поздний вечер. Филипп Козьмич только что снял с себя шашку с портупеей, расстегнул ворот мундира и, усевшись за обеденный стол в гостиной барона Розенталя, ждал, когда верный и заботливый ординарец Иван внесет желанный самовар. Но вместо него неожиданно вошел незнакомый штабс-капитан в форме летчика императорских военно-воздушных сил, как-то отчужденно кивнул головой, словно не желая быть вежливым, но и не заметить казачьего офицера он не смел – это было бы явной дерзостью.

Миронов, кажется, не успел ответить на его не совсем любезное приветствие, как вошедший быстро пересек гостиную, и, резко открыв боковую дверь и войдя в другую комнату, так же резко прикрыл ее за собой. Филипп Козьмич, усталый после длительного перехода, не обратил особого внимания на невежливость незнакомого офицера, может быть, потому, что не раз бывал свидетелем, когда некоторые офицеры, выходцы из дворянских семей, свысока смотрели на него, выходца из казачьих низов. Конечно, в другой обстановке горячий и резкий Миронов мог бы поставить на место любого офицера, какую бы родословную он ни представлял. Но сейчас ему ничего не хотелось, кроме как отдохнуть и с утомительной дороги попить ароматного чаю. Потом заснуть кавалерийским сном – ведь на рассвете снова походным порядком в направлении родного 32-го казачьего кавалерийского полка. Филипп Козьмич только что расправил усы, собираясь нагнуться над дымящейся чашкой с чаем, как из боковой комнаты резко открылась дверь, вышел все тот же штабс-капитан и, быстро шагнув к столу, оказался перед Мироновым. Так же резко наклонив голову, сказал:

– Извините... – пальцы его рук сжимались-разжимались. Видно, непросто ему дался жест примирения. Или для истинно воспитанного человека он и ничего не значил?.. Но это был первый случай в офицерской жизни Миронова, когда незнакомый офицер, по-видимому, осознав свою вину, решил таким образом загладить ее.

Филипп Козьмич оторвался от чашки, быстро встал и пристально посмотрел в глаза штабс-капитану, который гордо вскинул голову. И они как-то сразу же прониклись обоюдной симпатией. Друг друга поняли – и как трудно было решиться штабс-капитану на такой шаг, и что казачий офицер достоин подобного жеста.

– Прошу вас... – Миронов любезно протянул свою плохо гнувшуюся руку, указывая на стол, на котором аппетитно парил самовар. – Откушайте чаю. Иван, – крикнул ординарцу Миронов. – Быстро чашку с блюдцем!

– Спасибо. Не откажусь. – Перед тем, как сесть за стол, он отрекомендовался: – Штабс-капитан Нестеров. Петр Николаевич. Командир одиннадцатого корпусного авиационного отряда.

– Очень рад, – отозвался Миронов, в свою очередь отрекомендовался: – Подъесаул Миронов. Филипп Козьмич. Командир

казачьей сотни разведчиков. Следую в расположение полка.

– Миронов... Миронов... Русско-японская война... «Нарождающийся герой Тихого Дона»... Верно?

– Почти что... Нестеров... Первая в мире «мертвая петля» на «Ньюпоре-IV». Ровно год назад, август, 1913 год. Киев. Святошинский аэродром. Герой воздушного океана. Верно?

– Почти что... – плотно сжатые губы штабс-капитана впервые тронула улыбка.

Оба облегченно рассмеялись. Потом разговорились, будто они давным-давно знали друг друга. Такое случается с настоящими мужчинами. Особенно на войне, в боевой обстановке, когда жизнь измеряется мгновениями и каждая такая встреча ценится на вес золота.

Штабс-капитан был невесел и поведал, что его авиационный отряд придан 3-й армии, которой командовал генерал Рузский. Нестеров летал каждый день, утром и вечером. А 12 августа совершил три полета. Это было под местечком Броды. От усталости упал в обморок... Штаб 3-й армии находился в Жолкиеве. То ли по этой причине, то ли, как впоследствии выяснилось, совершенно по другой, над городом каждое утро появлялся австрийский самолет «Альбатрос». Генерал-квартирмейстер армии генерал-майор Бонч-Бруевич был недоволен и все время выражал неудовлетворение действиями летчиков во главе с Нестеровым, который имел на вооружении лишь пистолет Маузера. Что же можно сделать? Гоняться за «Альбатросом», стреляя из пистолета? «Ну придумайте что-нибудь!» – раздраженно сказал однажды генерал. Штабс-капитан Нестеров дал ему честное офицерское слово, что завтра австрийский самолет перестанет летать над городом.

– И вы заставили самолет не летать? – с интересом спросил Миронов.

– В том-то и дело, что честное слово я дал генералу только что... Сегодня вечером. А завтра должно наступить утром... Надеюсь, вы понимаете мое состояние?.. – Нестеров, подперев ладонями подбородок, глубоко задумался и, кажется, был далек от всего, что его окружало.

Филипп Козьмич удивленно смотрел на необыкновенного человека и по своей природной деликатности не смел расспрашивать: как же штабс-капитан заставит вражеский самолет перестать летать? Легко сказать... Это же не на земле, а в небе... А может быть, он пойдет на смертоубийство?! Как японский камикадзе? Но тех ведь специально готовят... Да и к тому же набирают в специальные школы юнцов... А его новый знакомый – взрослый человек, здравомыслящий. Командир авиационного отряда. Может быть, он кого-нибудь из подчиненных пошлет на выполнение этого деликатного и опасного задания?.. Наверное, так и будет – не сам же полетит стрелять из маузера? А если сам, то сейчас, наверное, обдумывает, как это сделать – слово-то дал. Офицерское.

Словно отвечая на немой вопрос Миронова и высказывая вслух свои думы, Нестеров негромко сказал и одновременно показал ладонями, как он это будет делать:

– Ударю сверху... Наберу высоту и...

– Как коршун на куропатку! – весело добавил Миронов.

– Совершенно верно, – вскинув глаза на Филиппа Козьмича, подтвердил Нестеров.

– Только ведь можно и промахнуться... – усомнился Миронов.

– Вы правы – можно.

– Ну, и тогда как же?..

– Миг – и ничего нет... От меня ничего не останется. Только память. Пока близкие люди будут помнить – я буду жив... – как-то невесело усмехнулся Нестеров.

– Да-а... Выходит, собьете вы австрийца или не собьете, а самому придется падать на землю, так, что ли?

– Почти что так. Правда, по моим расчетам, можно спасти свой самолет, а значит, и самого себя. Но шансы невелики...

– Чертовщина какая-то! – Миронов зло выругался и вскочил из-за стола. Быстро начал ходить по комнате.