Миротворец
Шрифт:
Мак-Хейб обращается ко мне:
— Вы также опубликовали несколько статей в журналах, популяризирующих историю.
— Откуда вы это знаете?
И он снова не отвечает.
— Необычное сочетание интересов — бухгалтерское дело и написание исторических статей.
— Возможно, — говорю я безразлично. Это было так давно.
Рэчел спрашивает у Мак-Хейба:
— Можно задать вам вопрос?
— Конечно.
— У вас там, Снаружи, нет средства, чтобы вылечить дерево от термитов?
Ее лицо абсолютно серьезно. Мак-Хейб не улыбается, и я признаю — неохотно, — что он привлекателен.
— Мы не лечим дерево, мы не допускаем проникновения термитов. Лучше всего строить из бревен, пропитанных креозотом, это химическое вещество, которое термиты не любят, так что они не забираются в стены. Но должны существовать препараты, которые убивают насекомых, уже расплодившихся в дереве. Я поспрашиваю и постараюсь привезти вам что-нибудь в следующий раз, когда окажусь Внутри.
В следующий раз, когда он окажется Внутри. Он бросает эту бомбу, словно беспрепятственные поездки Наружу и Внутрь — общеизвестный факт. Рэчел и Дженни распахивают глаза; обе смотрят на меня. Мак-Хейб тоже смотрит мне в лицо; взгляд его холоден и испытующ, он оценивает мою реакцию. Он ждет, что я начну расспрашивать о деталях или даже — я так давно не мыслила этими категориями, что это для меня усилие, — что я рассержусь на него за ложь. Но я не знаю, лжет он или нет, да и какое это имеет значение? Несколько людей Снаружи придет в колонию — как это может повлиять на нашу жизнь? Существенной иммиграции не будет, а эмиграции не будет вообще.
Я спокойно спрашиваю:
— Зачем вы здесь на самом деле, доктор Мак-Хейб?
— Я уже сказал вам, миссис Пратт. Чтобы изучить развитие болезни.
Я молчу. Он добавляет:
— Может быть, вы хотите больше узнать о том, какова сейчас жизнь Снаружи?
— Не особенно.
— Почему же?
Я пожимаю плечами:
— Они бросили нас на произвол судьбы.
Он пристально смотрит на меня.
Дженни робко произносит:
— Я бы хотела узнать побольше о том, как живут Снаружи.
Прежде чем Рэчел успевает добавить: "Я тоже", дверь резко распахивается и в комнату, пятясь, входит Мэйми, крича кому-то в коридоре:
— И не смей больше приходить сюда! Если ты думаешь, что я позволю тебе прикоснуться ко мне после того, как ты трахался с этой… этой… Надеюсь, у нее болячка между ног, и она пристанет к твоему…
Она замечает Мак-Хейба и замолкает, все тело ее трясется от ярости. Негромкие слова, слышные из коридора, смысл которых я не могу разобрать из своего кресла, заставляют ее задохнуться и покраснеть еще сильнее. Она с силой хлопает дверью, разражается слезами и убегает в свою комнату, в очередной раз с грохотом закрыв дверь.
Рэчел поднимается.
— Лучше я, детка, — говорю я, но, прежде чем я успеваю подняться — артрит сегодня почти оставил меня в покое, — Рэчел исчезает в комнате матери. На кухне звенит смущенная тишина.
Том Мак-Хейб встает, собираясь уходить.
— Сядьте, доктор, — прошу его я, надеясь, что, если он останется, Мэйми удержится от истерики — возможно — и Рэчел быстрее покинет спальню матери.
На лице Мак-Хейба появляется нерешительное выражение. Дженни присоединяется ко мне:
— Да, пожалуйста, останьтесь. Не расскажете ли вы нам… — я вижу ее неловкость, страх показаться дурочкой, —
Он рассказывает. Глядя на Дженни, но обращаясь ко мне, он говорит о недавно введенном военном положении, о том, что Национальной гвардии не удалось сдержать участников акции протеста против войны в Южной Америке и те добрались до забора из колючей проволоки, окружающего Белый дом; о растущем влиянии фундаменталистского подполья, которое другие подполья — он использует множественное число — называют "банда Господня". Он рассказывает нам о том, как приходит в упадок американская промышленность, уступая место корейским и китайским конкурентам, о резком росте безработицы, этнических беспорядках, горящих городах. Майами. Нью-Йорк. Лос-Анджелес — там годами бушевали восстания. Теперь — Портленд, Сент-Луис, Атланта, Финикс, Гранд-Рапидс в огне. Это трудно представить себе.
Я замечаю:
— Насколько мне известно, количество пожертвований в колонию не сократилось.
Гость снова смотрит на меня тем же проницательным, изучающим взглядом, оценивая что-то недоступное мне, затем касается ботинком края печи. Ботинок, замечаю я, такой же старый и изношенный, как те, что носим мы.
— Эта печь из Кореи. Сейчас почти все пожертвования делаются из Азии. Это реклама. Множество конгрессменов, даже те, кто выступал за военное положение, имеют больных родственников, но не желают в этом признаваться. Азиаты заключают такие сделки, чтобы избежать полного протекционизма, хотя ваши пожертвования, разумеется, лишь часть их политики. Но почти все, что вы, Внутри, получаете, сделали китаезы и прочие узкоглазые. — Он употребляет эти слова неумышленно, этот вежливый молодой человек, сообщающий мне новости с либеральной точки зрения, но это говорит мне о жизни Снаружи больше, чем все его рассказы.
Дженни неуверенно произносит:
— Я видела… наверное, это был азиат. Вчера.
— Где? — резко спрашиваю я.
Американцы азиатского происхождения очень редко заражаются болезнью; это еще одна вещь, которой никто не понимает. В нашей колонии их нет.
— На Границе. Один из охранников. Два других солдата пинали его ногами и обзывали — мы не могли разобрать, как именно, связь плохо работает.
— Мы? Ты и Рэчел? Что вы делали у Границы? — восклицаю я и сама замечаю свой тон.
Граница, широкая пустая полоса земли, огорожена колючей проволокой и заминирована, чтобы мы, носители заразы, не могли пробраться Наружу. Граница окружена милями земли, отравленной химикалиями, на которой уничтожены всякая растительность и живые существа. Кроме того, ее патрулируют солдаты, доставленные сюда против воли, они общаются с нами через интеркомы, установленные по обе стороны колючей проволоки через каждые пол мили. Давно, когда в колонии происходили драки, изнасилования или — такое случилось всего один раз, много лет назад — убийство, это происходило именно на Границе. Люди, полные ненависти, приходили, чтобы причинить нам боль, потому что за электрической оградой и колючей проволокой мы были беззащитны, и никакая полиция не последовала бы за ними сюда. Солдаты, а иногда и наши мужчины останавливали их на Границе. Наши мертвые были похоронены на Границе. И Рэчел с Дженни, о боги, они были там…