Мишель
Шрифт:
Дорохов, заливаясь кровью, повалился на землю. Его недавний противник направился к нему, заранее занося саблю. Юрий вскинул ружье и выстрелил. Без единого вскрика всадник молодецки выбросил руки вверх и откинулся назад в седле, конь рванулся вперед, заржал, остановился и заплясал на месте; убитый болтался, елозя волосами по конскому крупу, шапка его упала и откатилась.
Второй всадник, увидев приближающегося русского, гикнул, пал лицом на гриву своего коня и умчался вслед за остальными.
Юрий спрыгнул
— Руфин!
Дорохов замычал, и из его рта вышли кровавые пузыри. Один его глаз все время беспокойно двигался в орбите, другой был залит кровью и неподвижен. Лермонтов взвалил его на своего коня, сел сзади сам и обхватил Руфина рукой, прижимая к себе. Дороховский конь, напуганный, настиг всадника и побежал следом, тревожно заржав.
Контузия повредила Дорохову глаз, который перестал толком открываться и вообще отказывался служить своему повелителю как должно. До времени Дорохов оставался в Грозной — ждали, чтобы он оправился настолько, чтобы мог выдержать путешествие до Ставрополя; тем временем началась переписка по производству Дорохова в поручики.
Юрий навестил его на второй день, умыв по такому случаю лицо, однако по-прежнему, вопреки уставу, растрепанный и с подозрительной растительностью на лице — впрочем, довольно реденькой и не слишком вызывающей.
Дорохов обрадовался его появлению. Попытался приподняться и одарить гостя улыбкой.
— Да вы никак помираете, Руфин Иванович? — испуганно сказал Юрий, остановившись.
— Почему?.. — просипел Руфин.
— Бьетесь и хрипите, — пояснил Юрий.
Руфин шевельнул пальцами. Юрий присел рядом.
— Это я радуюсь, — прошептал Руфин.
— Воображаю, каковы вы в печали, — сказал Юрий.
— Лучше и не надо, — отозвался Дорохов. И дернул углом рта. Юрий понял — улыбнулся.
— Так вы на меня больше сердца не держите, — обрадовался он.
Руфин перекатил головой на подушке: нет.
— А я к вам вот с чем пришел: Галафеев мне предлагает взять ваш отряд и немножко поразбойничать, покуда вы раздумаете помирать…
— Хорошо, — сказал Дорохов.
— Из меня все равно дельного офицера не выйдет, — задумчиво протянул Юрий. — Я не для регулярной армии создан. У меня ни терпения нет, ни выдержки… Вот и Мамацев так говорит. Мол, Лермонтов носит мундир только потому, что вся молодежь знатных фамилий служит в гвардии. Сам слышал. Да он и не скрывает.
— Да, вы, конечно, полная бестолочь, — согласился Дорохов. — Я бы вам пушку не доверил… А вот своих головорезов — пожалуйста. — Он поманил собеседника наклониться поближе, слабо пошевелив пальцем. — Что выдумаете насчет тех ружей?
— Каких ружей? — не понял Юрий.
— Тех… что не должно было быть у чеченцев… Вы забрали?
— Все до последнего, — подтвердил Юрий.
—
— Вы так не напрягайтесь, Руфин Иванович, — спокойно сказал Юрий. — Я все понял, о чем вы спрашиваете. Разумеется. У всех убитых ружья взяли. Раненых было двое, хотели их допрашивать — да пришлось застрелить. Они все равно ничего не сказали, только шипели и бранились по-своему. Я думаю ихний язык учить. Здесь татарский — все равно что в Европе французский, такая же необходимость.
— Подробней, — захрипел Дорохов.
— Про татарский язык?
— Поправлюсь — убью…
— Что это вы все так беспокоитесь, Руфин Иванович? Вам вредно. Я супруге вашей отпишу, что вы плохо себя ведете. Она уже беспокоилась, письма прямо по начальству шлет: куда вы подевали моего Руфина? Ей наш Галафеев отправил успокоительное послание…
Дорохов бешено заворочался, двигая здоровым глазом. Юрий взял его за руку. Ощутив прикосновение ладони, маленькой, точно женская, с твердыми мозолями от сабли, Дорохов успокоился.
— Ружья точно новые, — продолжал Юрий. — Я так полагаю, потому что старое оружие у них всегда все в каких-то насечках, украшениях, с блямбочками и кисточками, а эти совершенно чистые, никак не роскошные. Просто новые ружья. И почему-то мне нехорошо делается, Руфин Иванович, когда я об этом думаю. Потому как до нас — я уже выяснял — не дошла по меньшей мере одна телега с оружием. Как раз ружья и порох.
— Был заслон, — сказал Дорохов.
— Именно! — Юрий наклонился совсем низко, так что со стороны казалось, что он готов пасть на грудь собеседнику. — Заслон был. А телега пропала. И сдается мне, обнаружилась в том ауле. У нашего друга Омира.
— Или Омана, — сказал Дорохов.
— Знаете, Руфин Иванович, признаюсь вам честно: строить какие-либо предположения я боюсь.
— А вы не бойтесь, иначе все будет продолжаться.
— Все и так будет продолжаться, — возразил Лермонтов. — И сношения их с турками, и провоз контрабанды, и торговля людьми… все, чем обыкновенно пробавляются здешние чеченцы.
— Ружья, — засипел Дорохов.
— Что вы хотите? Чтобы я узнал, кто из наших интендантов недоглядел за телегой?
— Или того хуже, — сказал Дорохов и отвернулся к стене.
— Ну, не настолько же…
Дорохов опять повернул голову и зло уставился на молодого человека:
— Телега не по воздуху пролетела. Был заслон. А она все-таки добралась — не до нас, а до Омира.
— Я не хочу думать, будто это может быть правдой.
— Может…
— Если я найду тех, кто до этого допустил, — сказал Юрий тихо, — то… — он хотел сказать: «передушу собственными руками», но почему-то при раненом Дорохове постеснялся и в последний миг заменил на другое обещание, — …заставлю выйти в отставку.