Мишель
Шрифт:
— Меня не пускают… Да я и не о себе говорил сейчас, а о тебе.
— Обо мне?
— Да кто из нас чеченца пропустил, ты или я?
— Ты, Лермонтов, или полный дурак, или удачно прикидываешься, — с досадой сказал Мартынов. — Пусти, я пойду.
Юрий отошел в сторону, несколько секунд смотрел в спину удаляющегося приятеля, а затем плюнул и выбросил все это из головы.
Поход в глубь Чечни продолжался: Галафеев не оставлял попытки истребить жилища и посевы восставших, Почти все чеченские
Дороховский отряд стоял разбойничьим табором сбоку лагеря; войска были на марше и готовились к большой операции. Покидать укрепленный лагерь категорически запрещалось: кругом непрерывно бродили неприятели, готовые наброситься на любого, кто неосторожно удалится от своих.
Юрий жил не с отрядом, а отдельно, ближе к друзьям — конногвардейцу Мишке Глебову и Левушке Пушкину. Мишка был человек отважный и вместе с тем на удивление спокойный; Левушка — напротив, непрестанно оспаривал у Лермонтова звание самой шумливой обезьяны на всей Линии. Наблюдать за этой троицей составляло одно из главных вечерних удовольствий: Глебов ронял слово-два и с видимым равнодушием принимался курить, а оба соперника тотчас начинали острить напропалую и в конце концов падали в изнеможении, утомленные собственными выкриками и хохотом.
Наконец Юрия посетила гениальная идея.
— Лично я отправляюсь на пикник, — объявил он вечером, когда по всему лагерю загорались костры, а часовые сделались особенно нервными.
Глебов посмотрел на него, внимательно прищурившись, и тихонечко зевнул, на миг сделавшись совершенно похожим на аккуратного, гладенького котенка, который забрался на хозяйскую кровать с полным осознанием собственных прав.
Левушка от идеи пришел в восторг и забушевал.
Рассудительный Глебов сказал:
— Надо только так выйти, чтобы часовые не видели… иначе опять нам влетит.
— «Нам»? — переспросил Юрий.
— В общем и целом — да, — сказал Глебов очень серьезно. И поднялся: — Пойду похлопочу насчет закусок. Лев, соверши набег на запас бутылей. И позовем еще Палена — человек храбрый и не болтливый, не выдаст.
Пален идею одобрил и внес свой вклад: у него нашлось шампанское. «Хранил на случай», — объяснил он. Шампанское тотчас конфисковали и присовокупили к общей корзине.
Юрий суетился и бегал больше всех: избирал позицию, готовил часовых и, на случай внезапной атаки горцев, предусматривал пути к отступлению. «Я выставил казака — смотреть, не приближается ли враг, — сообщил он друзьям. — Будем в полной безопасности от внезапных нападений. Паленского денщика с собой не берем, он человек ненадежный — еще брякнет лишнее начальству».
Давясь от смеха, Левушка сказал:
— Хороший ты человек, Лермонтов. Всегда найдешь, чем развлечь друзей. А то, в самом деле, в лагере невозможно стало существовать:
КудаЭто, кстати, экспромт.
— Ура Пушкин! — заорал Юрий. — Ну, ты готов? Где Глебов?
— Я здесь. — Михаил вынырнул из полумрака.
Денщики, немилосердно нагруженные провизией, шествовали следом.
— Удивительно — как мы все это слопаем! — задумчиво молвил Глебов, окидывая взглядом свой «обоз».
— Лермонтов всегда готов пособить друзьям, — сказал Лев. — Особенно в таком деле.
— У нас вся ночь впереди, — проговорил Юрий. — Полагаю, справимся. Все-таки мы русские офицеры, а не степные помещицы на покаянии.
Выбирались из лагеря скрытно. Уже совершенно стемнело, и сразу за чертой лагеря обступали совершенно новые впечатления: доносилось отвратительное завывание шакалов — словно несколько гигантских младенцев капризничали и ни за что не желали утешиться и замолчать; от тумана остро пахло водой и сырым камнем; если прислушаться, то можно было уловить журчание воды по скальному дну. В темноте кусты казались гораздо больше, чем были на самом деле. Там, где бежала маленькая речка, поднимался тонкий туман — он безошибочно указывал на местонахождение воды. Ветер укладывал туманные полосы на склон. Дальше, на противоположной стороне долины, заметна была неподвижная фигура часового.
— Вон он, — показал Юрий.
— Кто? — Лев прищурился и вытянул шею.
— Казак, — пояснил Юрий. — Я его нарочно выставил. Так что мы в полной безопасности.
— Ты уже это говорил… Между прочим, никто из нас и не опасается, — заявил Лев.
— За что люблю! — проговорил Юрий с легкой насмешкой.
Костер разводили со всякими предосторожностями. Лермонтов бегал вокруг и, припадая к земле, проверял — не видно ли огня, особенно со стороны лагеря. Наконец дым попал ему в нос, и Юрий ужасно раскашлялся.
— Сядь, — велел ему Глебов. — Отдохни, в конце концов. Больно уж ты хлопотун сегодня.
— Такова моя роль — командира, — сообщил Лермонтов.
— Доволен ты своим отрядом? — поинтересовался Пален.
Юрий пожал плечами:
— Я с ними был только четыре дня в деле. Не знаю еще хорошенько, до какой они степени надежны. Будет еще случай раскусит..
— Смотри только, чтобы сперва тебя не раскусили, — сказал Пален.
Левушка добавил:
— Пополам…
Юрий надул губы:
— Очень смешно.
— Так и сиди, — умоляюще проговорил Пален. — Я буду тебя рисовать.
— В таком виде? — спросил, стараясь не шевелить губами, Лермонтов.
— Тебе очень идет. Писаный красавец будешь. Особенно с этой щетиной на подбородке.
— Это не щетина, а щегольская растительность. Дорохов меня так и называет — столичный фат. Самолично слышал.
— Ну вот Дорохову потом и подаришь. С нежной надписью.