Миссионер
Шрифт:
— Прости, шеф, у меня в семье неприятности... — опустил он поседевшую голову.
— Гена, я тебе не шеф. У тебя есть Бугор, и я в его кадровые вопросы никогда не лез. А что касается семьи, то назови человека, у кого там нет неприятностей. Может, тебе напомнить мои, или Бугра? Или проблемы того же Алексея, у которого сын на игле сидит? А хочешь, поговори с напарником Лехи — Вадимом. Он тебе такой триллер выдаст — в кино ходить не надо. И никто из них своих проблем спиртным не решает. Ты человек православный, а потому прекрасно знаешь, кто нам эти оправдания подсовывает.
— Не надо, все понял, — с тихой злостью ответил тот. — Я думал, ты человек!...
— А тебя бы устроило, чтобы я с тобой тут напился, потом пошел в бригаду, побил Алексея, опозорил бы его перед всеми. А ты при этом — в белом фраке и с легким ароматом армянского коньяка из самодовольных уст...
— Ну, уж поговорить со мной можно было...
— Поговорили уже. А для пьяного бреда поищи другого. Мне пора.
Андрей быстрым шагом отправился к платформе, куда уже подходил зеленый поезд. Сел он снова в вагон с мотором, который гремел и сотрясал даже прокуренный воздух. Бросил взгляд за окно и увидел стоящего у двери кафе Геннадия, что-то кричавшего и махавшего рукой. «Все, пошел мужик вразнос» — провибрировало в голове.
На вокзале он нашел работающий телефон и позвонил на объект. Бугор уже имел беседу с Геннадием и не выгнал его сразу только из-за переданных ему слов Андрея.
— Пусть поработает в монастыре. Там ему пить не дадут, а пользу он принесет. А потом уже сам решишь: гнать или миловать.
— Ладно, разберусь сам, — жестко сказал Бугор и повесил трубку.
Федя
С вокзала Андрей сразу поехал домой.
Во дворе он столкнулся со знакомым прихожанином своего храма.
Федор иногда появлялся в храме, степенно раскланивался с Андреем и становился всегда только справа, на мужской половине, поближе к алтарю.
Его внешность всегда притягивала к себе взгляды прихожан, особенно старушек. Ходил он с изящной тростью черного дерева, слегка прихрамывая; одевался в бархатные сюртуки с блестками, под горло повязывал пестрый платок. Волосы носил длинные, иногда стягивал их красной резинкой, какие обычно используют кассиры для скрепления денежных пачек.
Лицу своему сообщал он выражение строгое, чему способствовали его орлиный нос и глубокие носогубные морщины. Взгляд его всегда подернут печалью. Но вот вне церкви при встрече с ним вдруг видишь озарение строгого лица детски-шаловливой улыбкой, обнажающей белоснежные ровные керамические протезы. В общем, внешность его вносила в отношение к нему — которое у каждого стремится к определенности — раздвоенность и сопутствующее этому смятение.
А тут еще оказалось, что Федор проживает в соседнем подъезде. Он сразу выразил радость и пригласил Андрея в гости, вручив свою визитную карточку с золотыми вензелями, из которой следовало, что Федор служит в арт-салоне художником-дизайнером. Андрей вручил ему свою карточку, бросил ни к чему не обязывающее «как-нибудь при случае» и продолжил свой путь.
Но вечером Федор позвонил по телефону и настойчиво пригласил Андрея к себе в гости на ужин. При этом огорошил, что «стол накрыт,
Вышел Федор к гостю в бархатном до пят халате с атласными лацканами, предназначенными для принятия и удобного сбрасывания толстым пальцем в золотом перстне сигарного пепла. Только хозяин не курил. Более того, в квартире его благоухало духами и цветами, в обилии стоявшими в расписных керамических горшках, как в комнатах, так и на лоджии.
Увидев в красном углу иконы в серебряных окладах, Андрей перекрестился и поклонился им. На бордовой скатерти с кистями в серебряных и хрустальных столовых емкостях томились закуски. В хрустальных графинчиках разноцветно поблескивали напитки.
Федор указал гостю десницей на стул темного мореного дуба в изящной резьбе с мягким бархатным сиденьем, опустил глаза и нараспев прочитал молитвы. Андрей молчал и терпеливо ждал развития событий.
— Закусим, чем Бог послал, — произнес хозяин и стал накладывать на большую тарелку английского фарфора салатики, балычки, осетринку, огурчики с помидорчиками. Потом указал на графины и спросил:
— Водочки, наливочки, винца?
— Сока, пожалуйста. Любого.
— Я тоже почти не пью. Тогда вот своего, — он подхватил графин с оранжевой жидкостью и налил в бокалы. — Это смесь яблочного, морковного и апельсинового.
— Так по какому случаю торжество, Федор?
— Как же? За знакомство! Мы, люди артистические, художественного склада, к тому же прихожане одного храма — разве мы можем позволить себе жить раздельно?
— Мне очень жаль, но я не артист и не художник. Работаю снабженцем на стройке.
— Дело не в должности, а в призвании! — взметнул Федор к потолку перст. — Художника я чувствую, даже если он в рубище и вретище. Верующего тоже... Ко мне ведь, Андрюшенька, люди ходят, — перешел он на шепот.
— Зачем?
— Я молюсь за них, а они мне помогают.
— Чем помогают?
— Ну, я много не беру... Там, за то, чтобы отмолить от болезни — сотенку, от армии — две, от тюрьмы — пять...
— Чего — пять сотенок?
— Долларов, Андрюшенька, долларов! Чего же еще?
— А разве можно?.. — Андрей осекся. — И что же — отмаливаешь?
— Ну, не всегда, конечно... Но тогда объясняешь, что, значит, на то воля Всевышнего — сидеть, болеть, служить...
— И верят?
— А что им остается? Вообще-то случается, иногда и до рукоприкладства доходит. Но это редко... Ты поел? Садись тогда на диван, а я к тебе присяду, чтобы, значит, не кричать через стол. Садись, садись.
Андрей со скрытым вздохом присел на диван, рядом устроился Федор. Он стал прерывисто говорить о своей инвалидности, убогости, что женщины его не понимают. А любви ему хочется, как и всем. Как же это без любви жить можно? Он достал и бросил на журнальный стол рядом с мощным биноклем пестрые журналы с фотографиями мужчин. Андрей решительно встал.
— Ты опять меня не понял. Вот к этому, — он указал на журналы, — я не имею никакого отношения.
— Подумаешь, у нас, художников, это нормально… Что тут такого?