Мистериум
Шрифт:
Говард проснулся глубокой ночью.
Он сразу понял, что уже очень поздно — далеко за полночь, но до утра ещё тоже далеко. Он чувствовал себя задыхающимся и ослабленным в объятиях спального мешка. Он спал, подвернув левую руку под себя, и теперь она онемела, превратившись в бесполезный кусок мышечных тканей. Однако он даже не пошевелился.
Что-то его разбудило.
Говард раньше уже ходил в поход — в недельное путешествие с родителями по Дымным горам. Он знал о звуках леса и о том, что они могут разбудить спящего среди ночи.
И всё же он боялся того, что мог услышать или почувствовать; этот страх был словно дверь, открывшаяся в какие-то глубинные области его тела. Он пялился в темноту палатки. Ничего не было видно. И ничего не слышно, кроме шума ветра в деревьях. Ветви стонали от холода. Снаружи холодно. Его ноздри ощущали, как холоден воздух, которым он дышит.
Там ничего нет, убеждал себя Говард, кроме, может быть, енота или скунса, пробирающегося через кустарник.
Он перевернулся на спину и открыл крови путь к онемевшей руке. Боль, по крайней мере, отвлекла его. Он закрыл глаза, открыл их, снова закрыл. Сон внезапно оказался ближе, чем он считал возможным, взрезая его тревогу, словно наркотик. Он сделал глубокий судорожный вдох, очень похожий на зевание.
Потом он снова открыл глаза, чтобы в последний раз удостовериться, что всё в порядке, и увидел свет.
Это был рассеянный свет, отбрасывающий тени деревьев на ткань палатки. Сначала свет был едва заметен, потом стал ярче. Солнце, растерянно подумал Говард. Должно быть, рассвет.
Но свет двигался слишком быстро, чтобы быть солнцем. Три тени проплыли по ткани над ним, как фигуры идущих людей. Свет, или, точнее, его источник, двигался через лес.
Он потянулся за очками и не нашёл их. Без очков он слеп. Он помнил, как сложил их и положил где-то на пол палатки — но где? Он ещё не до конца проснулся; голова туго соображала. Он встревожено зашарил по полу. Может, он ночью перевернулся и улёгся на них; может быть, не дай Господь, очки сломались?
Оправа, когда он её коснулся, была холодна и хрупка, как тонкий фарфор. Он торопливо нацепил очки на нос.
Свет стал ярче.
Фонарь, подумал Говард. Кто-то бродит по лесу с фонарём. Палатка и тент были ярко-оранжевого цвета, их невозможно не заметить. Его могли увидеть, возможно, уже увидели. Он расстегнул молнию спального мешка до самого низа, чтобы не запутаться в нём, когда они придут — кто бы эти они ни были.
Звук расстёгиваемой молнии был оглушителен в окружающей тишине. Говард выбрался из мешка и съёжился в углу палатки, где входной клапан открывался на холодный наружный воздух, готовый вскочить в любую секунду.
Однако тени на палатке достигли минимальной длины и снова начали расти; свет мало-помалу мерк, пока не пропал совсем.
Говард прождал ещё четыре или пять минут, показавшихся вечностью. Теперь темнота снова стала непроницаемой. Он не видел даже поднесённой к глазам руки, что в очках, что без.
Он глубоко вдохнул, открыл клапан палатки и выполз наружу.
Ноги подкашивались, но ему удалось встать.
Он мог видеть смутные силуэты деревьев на фоне затянутого облаками неба, слегка подсвеченного слабым светом Ту-Риверс. Здесь не было ничего угрожающего — по крайней мере, никакой очевидной угрозы. Никаких следов того, что только что прошло мимо, за исключением странного едкого запаха, который
Он неуверенно отошёл от палатки на десять шагов, внезапно ощутив давление в мочевом пузыре, и облегчился под деревом. Так какого же чёрта здесь произошло? Что он видел? Фонарь, автомобильные фары? Но звуков никаких не было. Даже звука шагов. Конечно, подумал он, люди видят в лесу всякие чудные вещи. Болотный газ. Шаровые молнии. Кто знает? Важно лишь то, что оно ушло, что он остался незамеченным.
Вероятно, остался незамеченным, поправил он себя. Но даже если его и видели, он ничего не мог с этим поделать. Только лечь спать и с утра двигаться дальше.
Он уже достиг состояния неуверенного успокоения, когда второй огонь замерцал на вершинах сосен.
В этот раз он не был так напуган. В этот раз он видел, что происходит. Он скрючился под молодым клёном и смотрел, как это не имеющее видимого источника мерцание поднимается из окутанной туманом чащи в нескольких десятках ярдов от него.
Самое жуткое, думал Говард, что всё это происходит в полной тишине: как может что-то настолько яркое двигаться по лесу, не шурша подлеском? И эта плавность движений. Скольжение. Тени, длинные, как дом, вились среди деревьев.
Говард припал к земле, погрузив одну руку в лесную подстилку, словно ища поддержки. В этот раз он чувствовал себя безучастным наблюдателем, полностью сосредоточенным и лишь немного напуганным.
Свет неуклонно приближался. Сейчас, подумал он, сейчас он обогнёт тот бугорок, и я его увижу…
И он увидел — и невольно ахнул, поражённый благоговейным трепетом, от которого перехватило дыхание.
Свет и правда не имел источника. Он каким-то образом и был собственным источником. Свет был материальным; он имел размер. Свет оказался туманностью десяти или пятнадцати футов высотой, яркости почти слепящей, но всё же позволяющей его рассмотреть. Это была не сфера; свет имел форму, не очень хорошо различимую, но в принципе напоминающую человека — голова, руки, туловище, ноги. Однако эти черты были непостоянны; они сплетались, как дым, растворялись в воздухе и снова проявлялись. Внутри пятна света пульсировали цветные прожилки.
Оно приближалось. Однако близость не означала, что его становилось лучше видно. Края размывались; теряли чёткость. Оно двигалось, словно пламя; Говард внезапно испугался, что если оно подойдёт совсем близко, то обожжёт его.
Оно остановилось в нескольких ярдах.
У видения не было видно глаз. Тем не менее, Говард был убеждён, что оно смотрит прямо на него — что его рассматривает некий сложный холодный разум, наплывающий на него и проникающий в него медленным потоком.
А затем оно просто двинулось дальше — скользнуло мимо него и прочь за сплетение древесных ветвей.
Говард не шевелился. В лесу были и другие огни, не так близко, но неподалёку, каждый из которых отбрасывал собственную решётку теней на массу деревьев. Лес был населён этими штуками, и каждая из них следовала по какой-то неторопливой орбите. Господи, подумал Говард. Желание помолиться вдруг стало непреодолимо сильным. Господи, Господи…
Он смотрел, пока все источники этого туманного света не удалились и снова не наступила подлинная тьма.