Митридат
Шрифт:
Корабельные верфи в Синопе, Амисе и Трапезуйте не справлялись с объемом возложенных на них работ. К тому же местные корабелы не имели опыта в постройке больших пятипалубных судов, и Митридату пришлось посылать доверенных людей за такими мастерами в Сирию, Египет и на Кипр.
В довершение всего приходилось еще заниматься каждодневными заботами обширного царского хозяйства, поскольку увеличивающуюся армию надо было чем-то кормить. Поэтому в местах расквартировки войск строились дополнительные хранилища для зерна, оливкого масла и прочих
Страна жила ожиданием большой войны. Никто толком не знал, с кем намерен воевать понтийский царь – с Римом или Парфией. Или с Римом и Парфией одновременно. Народ в городах и селениях Понтийского царства одинаково побаивался и грозных римлян, и воинственных парфян.
Рим с бесцеремонностью мирового владыки перекраивает владения азиатских правителей, навязывает договоры, требует заложников. Римское войско, стоящее в Пергаме, всегда готово вторгнуться на территорию наиболее несговорчивого царя. Парфяне, отразив вторжение саков, за последние годы завоевали огромные пространства на юго-востоке: Дрангиану, Маргиану, Ариану. Подчинили греческие города Месопотамии, отняв их у Селевкидов. Царь Великой Армении, потерпев поражение от парфян, был вынужден отдать в заложники парфянскому царю своего сына.
Тирибаз и Сузамитра подбадривали Митридата, говоря, что теперь, когда римское посольство вернулось в Рим, у них будет достаточно времени для подготовки к войне. До Понта доходили слухи о раздорах в Риме между оптиматами и популярами; в эту борьбу был втянут и Гай Марий. Приближенные Митридата и он сам тешили себя надеждами, что Рим ослабеет в междоусобной вражде своих сограждан, тогда у римлян не хватит сил, чтобы держать в повиновении Азию.
События в Каппадокии нарушили замыслы Митридата.
Едва прошла зима, каппадокийцы подняли восстание. Они перебили понтийский гарнизон в Мазаке и пленили Махара, объявив Митридату, что если он не выведет из Каппадокии свои войска, вместо живого сына ему пришлют его голову. Дабы поддержать мятежных каппадокийцев, римский наместник в Пергаме Луций Сцевола отправил в Мазаку римский отряд под началом своего легата.
Митридат, трепеща за сына, рожденного ему самой любимой женщиной, вывел из Каппадокии своих воинов.
Махар вернулся в Синопу.
Отец и сын встретились в присутствии Тирибаза и Моаферна, которые ездили за Махаром в Мазаку и оберегали его на пути домой.
Митридат со слезами на глазах прижал Махара к себе и долго не выпускал из объятий. Они не виделись без малого восемь лет. Теперь Махару было почти восемнадцать.
– Как ты вырос и возмужал, сын мой,- со счастливой улыбкой произнес Митридат и обернулся к Тирибазу и Моаферну:- Помните, каким он уехал в Мазаку и каким вернулся!
– А как Махар похож на тебя, царь!- восхитился Моаферн.
– Ты был точно таким же в семнадцать лет, Митридат,- согласился с Моаферном Тирибаз.- Природа повторяет тебя в твоих детях.
Меж бровей Митридата вдруг пролегла печальная складка, в глазах появилась грусть.
Митридат пожелал, чтобы Махар сходил вместе с ним в усыпальницу двух цариц Лаодик, матери и дочери. Ему вдруг захотелось показать той, что одновременно была ему и женой, и матерью, их возмужавшего сына, как будто забальзамированное тело могло видеть и слышать.
Тирибаз мягко возразил против этого.
– Царь, не стоит ворошить прошлое. Будет лучше, если Махар не узнает об этом.
Тирибаз сделал ударение на последнем слове.
– Отпусти сына, царь,- сказал Моаферн,;- ему нужно отдохнуть с дороги.
Митридат отпустил Махара и отправился в усыпальницу один.
Там все так же царил прохладный полумрак. У стены, расписанной вереницами скорбящих мужчин и женщин, на мраморных подставках стояли два золотых саркофага. В них лежали две женщины с закрытыми глазами, будто спали. Одна – та, что постарше,- в длинном белом платье, облегающем ее слегка располневшую фигуру, в черном парике и золотой диадеме с головой сокола. Другая- та, что помоложе,- в лиловом греческом пеплосе с прической эллинки.
Митридат приблизился сначала к саркофагу матери и по привычке поцеловал ее мертвые уста. Он несколько минут вглядывался в это навеки уснувшее лицо, словно хотел постичь смысл того небытия, в каком пребывала его красивая мать.
– Прости, что я долго не приходил,- прошептал Митридат и ласково погладил мумию по щеке,- столько дел навалилось сразу. Помнишь, я рассказывал тебе, что собираюсь воевать с Римом. Так вот, замыслы мои пошли прахом! Восстала Каппадокия, и римляне сразу же поддержали каппадокийцев, а я не готов к войне… Вдобавок мне пришлось вызволять Махара, оказавшегося в заложниках у восставших. Теперь Махар в безопасности, но я потерял Каппадокию.
Митридат еще долго делился с бесстрастной мумией своими горестями и дурными предчувствиями. Ему казалось, мать слышит его, только не может ответить.
Потом царь подошел к саркофагу сестры и тоже запечатлел на ее неживом лице поцелуй. С сестрой он разговаривал о том, каким хочет сделать свое войско, и сетовал, что азиатские воины плохо воспринимают эллинскую военную тактику.
Не мог Митридат не упомянуть и о Клеопатре, о том, какой резвой и очаровательной она растет, что скоро девочке исполнится десять лет. Когда Клеопатра станет постарше, Митридат непременно приведет ее сюда.