Митридат
Шрифт:
Но честолюбивые порывы, пробуждавшиеся в душе Митридата после всего прочитанного, неизменно гасились унылым однообразием его существования. Каждодневно он чувствовал на себе материнскую опеку. Митридата не допускали до государственных дел, он лишь олицетворял собой царя, не имея при этом никакой власти. Лаодика сама не раз говорила сыну:
– Зачем тебе впутываться в дрязги вельмож, разбирать жалобы простонародья на несправедливость царских чиновников, выслушивать отчеты высших сановников, судить и карать- все это скучно и утомительно, поверь мне. Пускай этим занимаются
Митридат пробовал возражать матери:
– Получается, что во главе царства стоят не цари, но их прислужники. Излишняя власть портит этих людей, их заносчивость я уже испытал на себе. Слуги должны боготворить властелина, а не стараться стать вровень с ним. Мне кажется порой, что царь не я, а евнух Гистан. Только и слышу от тебя и от сестер: «Гистан знает», «Гистан сделает», «Попроси Гистана»…
Лаодика с материнской лаской и тактом любовницы всякий раз убеждала сына в том, что Гистан действительно незаменим, что он самый преданный ей человек, который вдобавок может помочь выпутаться из любого затруднительного положения.
Если днем Митридат еще как-то пытался отстаивать свою точку зрения, то по ночам он всецело принадлежал своей любовнице, не имея сил бороться с ее чарами, снедаемый желанием вновь и вновь владеть этим телом.
Так проходили дни за днями, похожие один на другой. Честолюбивая натура Митридата была опутана сетями сладострастных желаний. И он, все более развращаясь, смирился с этим сладостным пленом.
Однажды, гуляя с Антиохой в дворцовом парке, Митридат неожиданно спросил сестру:
– Ты слышала про царя Эдипа?
Антиоха кивнула, отняв от лица букетик левкоев.
– Конечно, слышала.
– Я хочу знать, где он царствовал и когда. Я просмотрел множество свитков в библиотеке, но не нашел ничего о царе Эдипе ни у кого из историков. Меня это заинтриговало.
– Почему тебя заинтересовал этот царь?- спросила Антиоха и пристально посмотрела на брата.
Брат и сестра остановились возле каменного льва, из раскрытой пасти которого била слабая струя воды и стекала в круглую мраморную чашу. Над головами у них шелестели листвой вязы и платаны; в ветвях деревьев со щебетом порхали птицы.
– Меня недавно сравнил с этим царем один человек,- как бы нехотя промолвил Митридат, не глядя на сестру.- Вот я и хотел узнать, чем я похож на царя Эдипа?
– Царь Эдип- мифический властитель греческого города Фивы,- сказала Антиоха.- Ты слышал легенду о фиванском царе Лаии, сыне Лабдака?
Митридат отрицательно качнул головой.
– Царь Лаий, изгнанный из Фив Зетом и Амфионом, сыновьями Зевса, отправился в Пелопоннес,- продолжила Антиоха.- Лаий похитил малолетнего сына тамошнего царя Пелопса и надругался над ним. В результате мальчик покончил с собой. Это преступление навлекло на Лаия гнев богов, и в итоге он пал от руки собственного сына Эдипа.
– Странно,- пробормотал Митридат, поглаживая подбородок.- Чем же я похож на Эдипа? Неужели мать думает, что я злоумышлял на своего отца!
– Так это
– Ну да,- ответил Митридат, не понимая, отчего вдруг сестра так внимательно смотрит на него.
– И она ничего не рассказывала тебе о нем?
– Ничего. Я хотел сам прочитать про Эдипа у Геродота или Фукидида…
– Ты не там искал, Митридат.- Антиоха смотрела на брата так, будто только что прочитала его мысли.- Идем со мной.
Митридат последовал за сестрой по дорожке, выложенной обломками мраморных плит, мимо благоухающих цветочных клумб и колючих кустов шиповника. Он глядел на покачивающиеся бедра Антиохи, на ее белые икры, мелькающие в разрезах пеплоса, на гибкую линию девичьей шеи, и в нем с неистребимой силой пробуждалось столь знакомое чувство неутоленной плоти.
Придя в свои покои, где на стенах прыгали солнечные зайчики от полуденных лучей дневного светила, запутавшихся в оконных занавесках, Антиоха принялась доставать из круглой кожаной коробки папирусные свитки греческих трагиков. Она быстро пробегала глазами заголовки, откладывая свитки в сторону. Отыскав нужный папирус, Антиоха обернулась к стоящему в ожидании Митридату.
– Вот.- Она протянула брату свою находку.- Это трагедия Софокла «Царь Эдип». Прочти ее, и ты поймешь, что имела в виду наша мать. Но сначала поцелуй меня.
Антиоха подставила брату губы.
Митридат обнял сестру и приник устами к ее устам, вожделение к ней все сильнее охватывало его.
Антиоха, ощутив телом напрягшийся мужской фаллос, прошептала Митридату на ухо:
– Наконец-то ты увидел во мне женщину!
Не разжимая объятий и не прерывая страстных поцелуев, брат и сестра боком отступили за толстую занавеску, где стояло ложе. Избавляясь от одежд, они пожирали глазами наготу друг друга, еще больше возбуждаясь от жадных прикосновений пальцев.
Дальнейшее продолжалось с торопливым нетерпением уже в постели, почти без слов, лишь страстное дыхание и звуки поцелуев выдавали любовников. Она распаляла его своими ласками, готовая отдаться и в то же время нежно отстраняя» желая продлить удовольствие от прелюдии. Он, пылая страстью не меньше, чем она, с мягкой настойчивостью стремился преодолеть ее слабое сопротивление, соединиться с нею. Наконец это случилось.
Антиоха, стиснув зубы, издала невнятный стон, почувствовав глубоко в своем чреве твердую плоть брата. Мышцы ее ослабли, уступая его напору; больше она себе не принадлежала.
Случившееся было подобно короткому летнему ливню, пробуждающему своей живительной силой задремавшие соки в растениях, превращающему вялотекущий ручей в бурный поток. Два нагих тела, истомленные и опустошенные, влажные от пота, какое-то время пребывали в блаженном покое.
Первым пришел в себя Митридат.
Он легонько подул в лицо Антиохе. Ее изогнутые длинные ресницы затрепетали. Она открыла глаза, сиявшие, как два камня аквамарина. Взгляд девушки светился восхищением и любовью.
– Какой ты сильный, Митридат,- прошептала Антиоха, запустив пальцы в кудри брата.- Ты силен, как молодой бог!