Митридат
Шрифт:
– Сузамитра объявил, что он скоро станет царем Понта, подкупил военачальников.
– Что же он не сражался со мной, а предпочел бежать? Смотритель пожал плечами: он не знал.
– А ты почему остался?
– У меня больная жена, я не мог ее бросить. К тому же я не поверил Сузамитре, будто. Лаодика казнила своего старшего сына.
– И правильно сделал,- сказал Мнаситей и указал на Митридата.- Вот он- сын Лаодики.
– И царь Понта,- весомым голосом добавил Гергис. Взглянув на Митридата, смотритель почтительно поклонился.
Мнаситей,
Митридат не мог усидеть в отведенных ему покоях и принялся бродить по огромным чертогам, с немым восхищением созерцая колоссальные колонны из цельных стволов могучих кедров, на которых покоились тяжелые балки перекрытий. Он подолгу рассматривал большие статуи крылатых быков, отполированные до зеркального блеска полы из синего лазурита. Ничего греческого, всюду царил персидский стиль.
На плитах из красноватого песчаника, которым были облицованы стены одного из залов, искусным резцом были вырезаны боевые сцены и травля диких животных. Там же можно было увидеть торжественные шествия знати в длинных персидских кафтанах.
Смотритель, почитавший за честь всюду сопровождать юного царя, делал пояснения вежливым вкрадчивым голосом. Этот немолодой перс с рыжей завитой бородой умел быть угодливым и льстивым.
– Здесь, мой повелитель, изображена победа твоего деда Фарнака над вифинским царем,- молвил смотритель, вытянув руку в широком атласном рукаве в сторону идущих чередой барельефов.- А тут царь Фарнак принимает дань от поверженных армян. Здесь понтииское войско осаждает Синопу, куда впоследствии твой дед перенес столицу царства.
– А это что?- заинтересовался Митридат, ткнув пальцем в барельеф.
– Это…- Смотритель запнулся, забыв нужное греческое слово.
– Можешь говорить по-персидски,- милостиво разрешил Митридат, догадавшись, в чем дело.
Смотритель отвесил благодарный поклон и заговорил по-персидски уже более оживленно:
– Это прием царем Фарнаком послов селевкидского царя, мой повелитель. А здесь изображено римское посольство у царя Фар нака…
Митридат задержался около барельефа, внимательно разглядывая фигуры римлян в облегающих панцирях и круглых шлемах с пышными перьями. У римских послов не было оружия, лишь сопровождающие их люди держали на плечах странные вязанки тонких лоз с воткнутыми в них топорами.
– Что это?- спросил Митридат.- Дары?
– Нет, мой царь,- ответил смотритель,- это фасции. Их носят телохранители римских полководцев. Любого провинившегося перед ним или римским народом военачальник римлян имеет право сначала высечь розгами, а потом обезглавить топором.
– Даже царя?
– Какого царя?- не понял смотритель.
– Какого-нибудь. Скажем, осмелившегося противиться Риму.
– Затрудняюсь дать точный ответ, повелитель,- склонив голову, проговорил вельможа.- Скажу лишь, что македонский царь Персей, воевавший с Римом и попавший в плен, был казнен римлянами. Сын Персея, плененный вместе с отцом, был помилован ими, но лишен царства.
В уголках губ Митридата притаилась негодующая усмешка.
– Как же может царь
– Я слышал, сын Персея стал обычным писцом.
– Даже так?
Митридат мрачно покивал головой, с хищным прищуром вглядываясь в изображения римлян, вершителей судеб царей и царств. В этот миг молодой понтийский царь еще не ведал, что борьба с далеким Римом станет в будущем смыслом всей его жизни.
Вскоре выяснилось, что город обезлюдел не полностью. В нем осталось много бедноты и тех из зажиточных горожан, которые не причисляли себя к знати: купцов, ростовщиков, содержателей притонов и постоялых дворов…
Городская жизнь понемногу наладилась, когда стало ясно, что воины царицы не собираются никого убивать и грабить. Вновь ожил рынок, из предместий и близлежащих селений в Амасию потянулись желающие что-то продать и купить.
Телохранители Мнаситея, рыская повсюду вместе с соглядатаями Гергиса, обнаружили в одном из домов трех пожилых персианок. Это были дочери давно умершего царя Митридата Филопатора Филадельфа, деверя царицы Лаодики. Женщин привели во дворец на допрос к Мнаситею. На допросе присутствовал и Гергис.
– Где ваши мужья и сыновья?- грозно вопрошал македонец.- Что они замышляют?
Персианки хранили горделивое молчание, закрывая лица своими разноцветными покрывалами. В их черных глазах, под изогнутыми густыми бровями не было страха.
– Что мне делать с этими старыми воронами?- обратился к гаушаке раздраженный Мнаситей.- Может, они не понимают по-гречески? Тогда спроси их на персидском.
Гергис повторил вопросы Мнаситея по-персидски.
Женщины переглянулись между собой, затем самая старшая из них ответила Гергису тоже по-персидски, указав куда-то рукой. Две другие при этом закивали головами.
– Они полагают, что их мужья и сыновья находятся в войске храброго Сузамитры, которому Воху-Мана обещал помочь стать во главе этой земли.
– Кто такой этот Воху-Мана?- насторожился Мнаситей.- Еще один смутьян?
– Это божество персов, олицетворяющее благой помысел,- пояснил Гергис.
– Что же храбрец Сузамитра бежит от меня, если с ним такой союзник?- усмехнулся Мнаситей и подмигнул двум своим военачальникам, стоящим тут же.- Спроси их об этом, Гергис.
Гергис вновь заговорил с персианками на их родном языке.
Женщины слушали его с интересом, потом засмеялись все трое, поглядев на Мнаситея, развалившегося в кресле.
Гергис продолжал говорить неторопливым голосом, упоминая имена Лаодики и Митридата.
Старшая из женщин о чем-то переспрашивала гаушаку, шепталась с сестрами. Затем, остановив словоизлияния Гергиса движением руки, сказала что-то в ответ.
Гергис повернулся к Мнаситею и перевел ее слова:
– Сузамитра никого не боится. Когда у него будет достаточно войска, он сразится с тобой. Еще я сказал им, что с нами старший сын Лаодики, которого знать и войско провозгласили царем,- добавил Гергис.- Они не поверили мне, сказав, что старший Митридат давно умерщвлен матерью. Я думаю, надо им показать живого царя Митридата.