Млечный путь
Шрифт:
— Вас давно изучают под микроскопом, как насекомое, — наконец произнес он. — Зачем вы убиваете? Раскольников хоть убивал ради высокой цели, а вы?..
Мне было ясно, что отпираться бесполезно, он все знает.
— У Раскольникова цель была высокая, но иллюзорная. А у меня — реальная, приземленная.
— Вы почему-то нравитесь мне. Даже не знаю, чем это объяснить. В вашем роду не было армян? Не было? Странно, вы такой симпатичный. Я знаю, вы спали с моей женой. Знаю, знаю, чего уж там, не стройте из себя святошу! Сегодня ночью она мне в этом призналась.
— Под пытками?
Он безнадежно махнул рукой.
— Увы, женщины без
Он пригладил бороду и сказал:
— А теперь к делу. Из-за которого, собственно, я и заманил вас в эту средневековую берлогу. Я никогда не был сторонником крутых мер. Ключик… ключик я советую вам добровольно — подчеркну, добровольно — отдать. Чтобы было спокойней и вам и мне. Чтобы не пришлось прибегать к жестокостям вроде дыбы или поджаривания ваших филейных частей пожарным факелом.
Он покопался в карманах и через минуту протянул мне фотографию. На одной из них я увидел человека, очень похожего на меня, стоящего перед входом в стокгольмский банк.
— Могу предъявить и другие: те, которые вы сделали в хранилище. Вы отстаете от прогресса, дорогой Сапега. Вы думали, что, оставив у себя «Никон», обезопасили себя? Как бы не так! Этот «Никон» был с секретом. Он сразу транслировал все, что вы там наснимали, туда, куда надо. Но вы об этом, конечно, не знали.
Судя по всему, об этом не знал и Федор. Иначе зачем ему надо было с такой настойчивостью просить меня вернуть ему камеру.
— Я слышал, Федор погиб вместе со своими хозяевами.
— Это правда. Федор погиб, а дело его живет, — Геворкян усмехнулся. — Федор работал не только на меня, но и на компашку любителей поживиться на чужой счет. Откуда они узнали о ключике? Может, кто-то проговорился из вашего окружения, может, кто-то установил наблюдение за банком. Черт его знает. В последнее время развелось столько охотников до сокровищ, что за всеми не уследить.
— У меня есть время, чтобы подумать? — спросил я, вставая с постели. Я набросил на плечи халат и расположился в кресле так, чтобы на меня не падал свет. Я опустил руку в карман халата и с удовольствием убедился, что спица на месте.
— Время подчас дороже всяких денег. Скажите, какого черта вы потащились за нами? Вас даже не пришлось уговаривать. Удалось обойтись без свирели крысолова. Где ваша осмотрительность? Впрочем, у вас никогда ее и не было. Вспомните, как мне, в сущности, первому встречному, вы предложили выкупить у вас ожерелье.
— Не понимаю, к чему эти сложности? Могли бы со мной расправиться, не уезжая из Москвы.
— Признаюсь, я всегда любил все усложнять. Это моя слабость. Никак не могу от нее избавиться. И потом, это так романтично, Гарда, замок и вы, глупый и доверчивый лопух, попавший в лапы профессионалу.
— Судя по всему, вы многое знаете, — сказал я, — но вы не знаете главного. Извольте, я отдам ключик. Но что вы будете с ним делать? Без меня вы там ничего не получите. Я вам нужен не меньше, чем сам ключик. Без моего личного присутствия банк вам ничего не выдаст. А теперь позвольте вопрос. Как вы узнали обо всем? Откуда вы знаете, что у меня есть этот ключик? Только не говорите, что это тайна за семью печатями.
Глаза Геворкяна покрылись
— Цинкель мне рассказал, что его едва не отправил на тот свет человек, обладавший уникальной способностью исчезать. Я заинтересовался, надоело, знаете ли, жить в тоске и скуке, пора было немного размяться. Мне, как человеку неординарному и, как принято сейчас говорить, креативному, стало понятно, что с таким человеком можно горы свернуть. Меня всегда занимали необычные явления. Цинкель, несмотря на известную всем трусость, не оставлял надежды поквитаться с грабителем и заодно вернуть украденные деньги. Кстати, Цинкель и сейчас не в курсе, что вы — это вы. Он, к слову, никому не говорил, сколько у него украли, но, думаю, немало. И тут Вика вспомнила, что в юности была знакома с таким человеком. Назвала ваше имя. Не посвящая в дело Цинкельштейна, мы навели справки, выяснили, где вы живете, где работаете. Можно было, конечно, просто вам позвонить. Но тут у нас с Викой разыгралась творческая фантазия. Мы с Викой разработали план операции. Потом была Австрия, где вы отдыхали с какой-то барышней, мы подстроили якобы случайную встречу…
Интересно, подумал я, знает ли Геворкян, что Вике пришлось привлечь к операции венского композитора?
— Далее последовала сложная комбинация… Обожаю комбинировать! Без этого жизнь была бы пресна. Кроме того, у меня, как у каждого серьезного человека, есть тайные информаторы. Когда я понял, что кроме ожерелья у вас есть еще что-то, я по своим старым каналам кое-что о вас разведал. Всплыла фамилия Бублика. Вы скажете, случайность? Да, случайность, даже целая коллекция случайностей. Советую запомнить, что случай всегда подвертывается тому, кто в него верит и кто находится в постоянном поиске. Не хотите вернуть Цинкельштейну деньги? — вдруг спросил он и захохотал.
— Значит, это ваши подручные распотрошили мою квартиру?
— Не подручные, а подчиненные!
— А таксист в глухом переулке? С напарником в маске?
Он неопределенно пожал плечами.
— Сыграйте что-нибудь жалостливое, щемящее… на прощание, — попросил я и показал ему спицу. Величие замысла, украденные фальшивыми британскими адмиралами 200 миллионов фунтов, нежелание быть пешкой в игре, в которой выигрывают только ферзи, — все это пронеслось у меня в голове, как только я принял твердое решение. Геворкян был обречен.
— Уж не этой ли шпилькой вы пытались убить нашего общего друга Цинкеля? Но я не Цинкель! Не позорьте меня! Дайте гордому сыну гор помереть достойно! Где тут у вас виселица или топор? — спросил он, смеясь. — Нет? Тогда дайте хотя бы глоток виски.
Я протянул ему бутылку. Он прополоскал горло и спустя минуту запел:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей,
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
Пел он проникновенно, задушевно. И стихи выбрал удачно. Песня как прелюдия к смерти. Я слушал его не без удовольствия. А он, покончив с последним куплетом, отложил гитару и зевнул. Потом склонился над белым свертком, развернул его. Это оказался набор кухонных ножей. Он аккуратно разложил их на столе, выбрал самый большой, подержал его в руке, как бы взвешивая, и сказал: