Млечный путь
Шрифт:
Вернулась из Италии Рита. Место администратора после смерти Тамары Владимировны пустовало, и Рита села в ее кресло.
Она опять похожа на девочку-подростка. Щурит свои красивые глазки и поминутно невинно пожимает хрупкими плечиками. Я истосковался по ней. Вернее, по ее умению вытворять в постели черт знает что, сохраняя при этом целомудренный вид.
— Как тебе это удается после бесконечной вереницы сексуальных партнеров? — спросил я ее как-то.
— Что —
— Водить мужиков за нос.
— У артистов научилась, — беззаботно ответила она и опять пожала своими девичьими плечиками.
— Что-то быстро приелся тебе этот твой композитор.
— Да ну его! Он либо винище трескал, либо барабанил по клавишам. Обожал при мне пукать. Вонял при этом почему-то жженой пробкой или изоляцией.
— Видно, внутри у него что-то перегорело.
— Ты думаешь? — серьезно спросила она.
— Такое часто случается с немецкими композиторами, от перенапряжений.
— Что с него взять — немец, он и есть немец.
— Он, кажется, австриец?
— Что немец, что австриец — один черт. Австриец даже хуже. И потом, он оказался страшным жадюгой. Следил, чтобы я экономно расходовала воду. Поверишь, я неделями не мылась! Обтиралась губкой, спрыснутой дешевым дезодорантом! Мне кажется, от меня до сих пор потягивает освежителем воздуха. Еле я вышибла из него копейку на обратный билет. Уж лучше три русских мужика за ночь, чем один австриец в неделю.
Кто-то звонит мне по ночам. Звонит и молчит.
Удивительное дело, когда Аня остается у меня на ночь, телефон безмолвствует.
Когда же Рита остается у меня на ночь, телефон звонит, не переставая.
* * *
Я поворачиваю голову и вижу пряди золотистых волос, разбросанных по подушке. Я смотрю на чистый выпуклый лоб, на милый детский носик и губы, приоткрытые в пленительной улыбке. Аня спит, посапывая, как ребенок. Она и есть ребенок: ей всего-то шестнадцать или что-то около того. Надо бы разузнать поточнее, а то мало ли что… Сейчас мода на ловлю педофилов, в число коих может легко попасть любой, кто пользуется… ну, к примеру, услугами малолетних уличных проституток.
Не каждому сорокалетнему переростку выпадает удача спать с юной девушкой, которая к тому же еще и сказочно красива.
Я по-прежнему не мог понять, чего больше было в моем чувстве — страсти, романтики, нежности, болезни, сумасшествия? Я старше ее, наверно, вдвое, а то и втрое. Это не беда, об этом можно забыть, коли в груди неистовствует сердце, отремонтированное кардиологами Склифа. И потом, солидная, даже кратная, разница в возрасте никогда не останавливала тех, кто не боится пересудов. Таких примеров, особенно в мире публичных людей, сколько угодно. И таким связям, лицемерно осуждая, во все времена тайно завидовали. Словом, преклонный возраст любви не помеха, и любви все возрасты покорны при условии, что речь идет о пожилом мужчине и юной женщине.
Аня была дочерью сразу двух — удивительное дело! — моих друзей. Было,
Аня живет в квартире одного из своих отцов — в квартире Димы Брагина. Она ничего в ней не поменяла. Только разложила на столе карандашные эскизы Димы. Неужели поняла, что Дима был больше, чем прилежный копиист?
Я предлагаю ей поехать со мной к черту на рога, то есть на край света. Я предлагаю ей на выбор любой край света: от Мушероновки до Азорских островов.
— Азорские острова?
— Да-да, Азорские. Там есть на что посмотреть. Из достопримечательностей: церковь Святого Духа, часовня Носса-Сеньора-душ-Анжуш и несколько ветряных мельниц.
— Мельниц? — озадаченно переспросила она. — К чему нам мельницы, да еще ветряные?
— Будем с ними сражаться.
Перед сном я в который раз пытаюсь покопаться у себя в душе. Кроме потемок, не нахожу ничего интересного.
Однажды ночью я проснулся от тревожного ощущения, что на меня кто-то смотрит. И не ошибся. Ночник освещал бледное лицо Ани, она, не мигая, смотрела на меня.
— Милый мой, я всё-всё знаю, — еле слышно прошептала она.
Зачем она это сказала? Чтобы меня попугать? Уверен, когда она постареет, станет походить на ведьму. Уже сейчас кое-что просматривается. Этот взгляд косящий, немигающий… Помело бы ей да деревянную ступу. Но разве их сейчас найдешь — всё давно расхватано.
В который раз я отмечаю, когда она остается у меня, мой телефон по ночам молчит. Ведьма. Точно ведьма.
Глава 38
Мне по душе смысл основополагающей максимы Павла Петровича: будешь мелочиться и тырить батоны, сядешь «по полной». Понимай это так: большому кораблю — большое плавание, а малому — каботажное. Поэтому, не поставив в известность автора максимы, я приобрел билет до Стокгольма и еще раз наведался в тамошний банк. Если за мной и следили, то делали это весьма искусно: никакой слежки за собой я не обнаружил.
Я опустошил ячейку. Вернее, почти опустошил. Я оставил только одно колье, самое большое и самое дорогое. Поднаторев на сбыте драгоценностей, я уже мог на глазок определить его стоимость. Оно одно превышало по цене все остальные в сто, а может, и в двести раз. Надо было что-то оставить себе на черный день. «Никто не знает, как может повернуться жизнь», — помнится, сказал некогда владелец шестисот Гоголей.
Когда я выбирал из ящичка предпоследнюю коробочку с драгоценностями, то обнаружил под ней вчетверо сложенный лист бумаги и рядом — ключ, по форме очень напоминающий заветный ключик, но превосходящий его размерами примерно вдвое. Кроме того, он отливал золотом. Золотой ключик. Коли ключ этот в два раза больше первого, можно предположить, что где-то припрятано и драгоценностей в два раза больше.