Мнемоскан
Шрифт:
— Именно. Чтоб я примал таблетки, которыми вы меня пичкаете.
— Джейк, у вас химический дисба…
Я с силой ткнул пальцем в кнопку «выкл».
Судья Херрингтон объявил перерыв до завтра, и мы с Карен вернулись домой. Я всё ещё пылал гневом на то, как Лопес обошлась с Карен на месте свидетеля. То, что Карен не слишком из-за этого расстроилась, помогало, но не слишком. Хотя моя пластикожа не могла изменять цвет, я чувствовал себя багровым от злости — и чувство это всё не рассеивалось.
Обычно когда я на что-то злился, то помогала прогулка.
Но теперь я не могу есть. Не могу пить. Не могу спать. Не осталось простых способов изменить настроение.
А у меня по-прежнему менялось настроение. Кстати, я помню, что где-то читал о том, что «настроение» — это одно из определений человеческого сознания: чувство, тон, аромат — подберите свою метафору — ассоциированный с текущим самоосознанием.
Но сейчас я завёлся до чёртиков — «завёлся до чёртиков», так один из моих друзей любил говорить, когда злился: ему нравилось, как звучит эта фраза. И в ней действительно слышалось достаточно раздражения, чтобы отдать должное тому, что я сейчас испытывал.
Так что же мне теперь делать? Может быть, мне нужно выучиться медитировать — в конце концов, должны же существовать проверенные временем способы достижения внутреннего мира без применения химических стимуляторов.
Правда, разумеется, всё, что влияет на наши чувства, по крайней мере, в нашей биологической ипостаси, это и есть химические стимуляторы: дофамин, ацетилхолин, серотонин, тестостерон. Но когда вы стали электрической машиной, а не биологической, то как вы сымитируете действие этих веществ? Мы были первым поколением перемещённых сознаний; наши недостатки ещё исправлять и исправлять.
На улице шёл дождь, неутихающий холодный дождь. Но на меня он не должен оказывать никакого влияния; холод я отмечал лишь как абстракный элемент данных, а вода просто скатывалась с меня. Я вышел через парадную дверь и зашагал по дорожке, ведущей к улице.
Звук крупных капель, бьющих меня по голове, складывался в надоедливую барабанную дробь. Разумеется, никто не гулял по улице в такую погоду, хотя мимо проехали насколько машин. По тротуару ползали земляные черви. Я вспомнил из детства их характерный запах — удивительно, как мало мы гуляем под дождём, когда становимся взрослыми — но мои новые обонятельные сенсоры не откликались на этот конкретный молекулярный раздражитель.
Я шёл дальше, пытаясь осмыслить то, что произошло, пытаясь унять свой гнев. Должен быть какой-то способ от него избавиться. Может быть, нужно думать о чём-то хорошем? Я стал думать о старых репризах «Франтикс» [20] , которые мне обычно нравились, о голых женщинах, о том идеальном звуке, который издаёт
И мой гнев утих.
Утих.
Словно я нажал выключатель. Каким-то образом я устранил дурное напряжение. Потрясающе. Интересно, какая мысль, какая ментальная конфигурация производит такой эффект, и смогу ли я когда-нибудь воспроизвести её снова.
20
The Frantics — канадская комик-труппа 1980-х годов.
Я шагал дальше, и шаги мои были такие же, как раньше — чёткие и выверенные. Но мне показалось, что мой шаг стал более пружинистым — в метафорическом смысле, а не благодаря встроенным в мои ноги амортизаторам.
И всё же, если существует комбинация, отключающая по желанию гнев, то нет ли другой, которая включает счастье, отключает печаль, включает восторг, отключает…
Эта мысль была словно удар кулака.
Отключает любовь.
Не то чтобы я хотел отключить свои чувства к Карен — ничего подобного! Но где-то в нейронных узорах, скопированных у прежнего меня, по-прежнему оставались чувства к Ребекке, и они по-прежнему причиняли боль из-за того, что она не ответила на них взаимностью.
Если бы только я мог отключить эти эмоции, чтобы положить конец той боли.
Если бы.
Дождь продолжал падать.
34
Я стоял в задней части центрального отсека лунобуса и смотрел на троих моих заложников — чёрт, как же я ненавижу это слово!
— Честное слово, — сказал я, — я не хочу никому причинять вреда.
— Но причините, если понадобится, — сказал Брайан Гадес. — Вы так сказали Смайту.
— Смайт до этого не доведёт, — сказал я. — Я знаю.
Но Гадес покачал головой; его белые волосы мерцали в свете утопленных в потолок светильников.
— Ему придётся до этого довести. В технологию переноса создания «Иммортекс» вложены сотни миллиардов — и они все базируются на предположении, что долговечная копия становится вами-настоящим. Мы не можем позволить, чтобы эта… это самоубеждение было успешно поколеблено. Ни вам здесь, ни кем-либо на Земле. На кону огромные состояния. На кону жизни — жизни мнемосканов.
Гадес поднялся со своего кресла, но, похоже, хотел лишь размять длинные ноги. Он взглянул на Акико с Хлоей, потом снова обратился ко мне.
— Послушайте, здесь нет никаких законов — ни полиции, ни правительства. Так что вы не совершили никакого преступления. И я слышал, что сказал Смайт — есть смягчающие обстоятельства. Ваша операция…
— Держу пари, вам бы хотелось, чтобы я умер на операционном столе!
Гадес развёл руками.
— Это не ваша вина, — сказал он. — Вы за себя не отвечаете. Просто отдайте мне свой пистолет, и мы все выйдем наружу. «Иммортекс» не выдвинет никаких обвинений; никаких последствий не будет. Вы можете всё это закончить прямо сейчас.