Мобберы
Шрифт:
– Скажите, – опять вступил он в беседу, – а этого Дмитрия Владимировича, который посоветовал Рите обратиться к вам, вы давно знаете?
– До позавчерашнего дня я его вообще не знала… Он очаровательный! Таким людям начинаешь доверять с первого взгляда.
Бум-м! – ударили часы. «Мальбрук в поход собрался…»
– Вы кому-нибудь ещё рассказывали о судьбе вашего дяди?
– Только Андрею Никитичу.
– Кому, простите?
– Андрею Никитичу Калитвинцеву. Он работает в Русском музее… Деточка, вы опять пролили чай!
Рита, смешавшись, стала вытирать
– Давно вы с ним разговаривали?
– С месяц тому назад… псик! Дас свела общая приятельдица, Серафиба Григорьевда.
– Он расспрашивал вас о сокровищах?
– Что вы! Он интересовался нашим генеалогическим древом, отношениями Елизаветы Ксаверьевны и Александра Сергеевича… О сокровищах мы заговорили случайно.
«Ага, случайно! – подумала Рита. – Хитрый лис! Окрутил бабульку, она и раскололась».
– И вы рассказали ему всё: и про каземат, и про перстень?
– То же, что и вам. Ещё я отдала ему газету со схемой… Разве я допустила промашку? – обеспокоилась Анастасия Иннокентьевна. – Он произвёл на меня благоприятное впечатление. К тому же мой рассказ не мог повлечь за собой негативных последствий. Прошло уже столько лет…
– Андрей Никитич сегодня умер в больнице от последствий черепно-мозговой травмы. Он попал в аварию.
Старушка просыпала табак на ковёр и схватилась за сердце.
– Какое горе… Скажите правду: это случилось из-за того, что я рассказала ему об Алексисе?
Джим увидел, что её надо успокаивать.
– Нет-нет, ваш дядя ни при чём. Дорожно-транспортное происшествие. В городе с интенсивным автомобильным движением это происходит нередко.
– Мы пришли к вам в том числе и от имени Андрея Никитича, – включилась Рита. – Ради его памяти мы взяли на себя труд завершить начатые им изыскания.
– Прелестно, деточка, прелестно! – Старушка наградила её одобряющей полуулыбкой. – Я вижу, что не заблуждалась в вас.
Она дохромала до рассохшегося комода, выдвинула средний ящик, потормошила лежавшее в нём тряпье и вынула из-под какой-то ветоши резной ларец величиной с брусок хозяйственного мыла. С благоговением поставила его на стол перед гостями, откинула покрытую облупившейся эмалью крышку. В ларце, на бархатной подушечке, покоился золотой перстень витой формы с восьмиугольным камнем красноватого цвета.
– Это самое дорогое, что у меня есть, деточка. На любом аукционе я могла бы заработать уйму денег, но деньги мне уже не нужны. Наследников нет, ветвь воронцовского рода, которую я представляю, отмирает… Я хочу подарить это вам.
– Перстень Пушкина? – вскочила с оттоманки Рита. – Но его же переплавили…
– Нет, деточка, это перстень Елизаветы Ксаверьевны. Непродолжительное время его носил и сам Александр Сергеевич. Я должна вам сказать, что у графини Воронцовой было два одинаковых перстня. Один она преподнесла Пушкину в июле тысяча восемьсот двадцать четвёртого года на даче Рено в двух верстах от Одессы. Александр Сергеевич носил его до апреля тысяча восемьсот двадцать седьмого. Потом, как гласит наше предание, в перстень Пушкина была заключена
Бум-м! – разнёсся гуд в Ритиной голове. «Мальбрук в поход собрался…»
– Анастасия Иннокентьевна, ваш подарок не имеет цены! Я не знаю, как нам…
– Не нужно благодарности, деточка. Я не хочу, чтобы он попал в руки рвачей, для которых нет ничего святого.
Старушка села в кресло, вид у неё был измождённый, словно, расставшись с перстнем, она утратила последние жизненные ресурсы. Рита показала Джиму глазами на дверь: пора уходить.
– Спасибо за всё, Анастасия Иннокентьевна. Мы к вам будем заглядывать, хорошо?
– Конечно, деточка, буду рада видеть вас. В нынешнюю эпоху поговорить с прекраснодушной барышней – большая удача.
«Прекраснодушной»! От такой оценки Рита заалела как маков цвет. Сводить счеты с жизнью ей расхотелось ещё вчера, а сегодня, после чаепития с госпожой Иртеньевой-Кузьминской, это и вовсе было бы неумно. Околпаченный Вышата, снявший с руки скелета грошовую финтифлюшку, вмиг выветрился у неё из памяти. Перстень, переходивший последовательно от Волконской к Веневитинову, от Веневитинова к Пушкину, от Пушкина к Воронцовой, цел! Он пережил войны и революции, дожидаясь того, кто возьмёт его с собой в масонскую сокровищницу и откроет сделанные умельцами затворы.
Как пользоваться перстнем-открывалкой, Рита не знала, но надеялась узнать эмпирическим путем. Она отодвинула чашку, закрыла ларец и вдруг остановилась.
– Анастасия Иннокентьевна, а где же она… сокровищница? Что сказано об этом в вашем предании?
– Ничего, деточка, – лунатично задвигала руками старушка. – Наше предание об этом умалчивает. Местонахождение сокровищ было зашифровано Александром Сергеевичем в каком-то стихотворении. Вот всё, что я знаю, деточка…
Ъ
– Взгляните прямо. Вы видите изображение Александра Сергеича кисти Кипренского. Александру Сергеичу очень нравился этот портрет, однако он со свойственной ему самоиронией писал: «Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит…». А теперь пройдёмте в следующий зал.
Под сорочью трескотню гидши посетители музея-квартиры на Мойке, 12, перемещались из комнаты в комнату. Музей был прокалён солнцем. В нём, пышущем подобно многокамерной скороварке, тушилась экскурсионная группа, состоявшая большей частью из молодёжи. Женщина-поводырь, заучившая свою лекцию о Пушкине лучше, чем таблицу умножения, водила их, как наседка цыплят, и без умолку талдычила: