Модэ
Шрифт:
Ашпокай увидел хунну, сидящих полукругом у одного из алтариков. Их плоские лица блестели перед огнем, словно покрытые сукровицей. Они не смотрели на ватажников. На одном из хунну Ашпокай увидел башлык с медными бубенцами — «Такой же был у раненого гонца…».
При первом взгляде на князей, Ашпокаю показалось, что это братья-близнецы. Подойдя на несколько шагов, Ашпокай заметил отличие — лицо того, что сидел справа, было печально, лицо же князя слева выражало сытую скуку. Приблизившись еще немного, Ашпокай понял, что перед ним юноша и старик.
По левое плечо от него сидел хунну в уборе из врановых перьев. «Харга!» — догадался Ашпокай.
«Как хорошо что я его ранил» — подумалось молодому волку.
Ловчий оставил на Ашпокае долгий взгляд, весело подигнул Салму и фыркнул, глянув на Шака.
— Я Салм, из вольных степняков, — произнес бактриец. — А это мои люди. Мы хотим пойти тебе на службу, горный князь.
И Салм низко поклонился Хушану, как того требовал обычай. Хушан только поднял брови, в глазах его сверкнуло недоверие, но тут же возле старика появился хунну в уборе из перьев, придвинулся к самому уху князя, и почти касаясь его губами прошептал что-то. Лицо Хушана расчертила насмешливая улыбка, глаза его, немного тяжелые от хмеля оглядели Салма с ног до головы.
«Это скотина, — подумалось Ашпокаю. — И никакой он не старик».
— Здравствуй, вольний степняк, перекати поле, — произнес Хушан медленно, и недовольно. — Зря вы мне кланяйтесь. Сперва племяннику моему — Вэрагне — кланяйтесь, а уж потом мне. Он бивересп, под его правой рукой семь тысяч семей, под левой — еще три. Он правой рукой может собрать семь тысяч эти в горсть и бросить. Тогда зашатается земля….
Тогда только подал голос Вэрагна, и голос его не был похож на медленный и тяжелый разговор Хушана, напротив, он был легок и скор, и играл как весенний воздух, или рябь на воде:
— Это войско мой отец собрал, — произнес молодой князь. — Я такой чести ничем не заслужил.
— О, бивересп! — произнес Салм — во всех концах земли говорят о твоем уме, и твоей рассудительности. Ты и скромен, как я вижу. Теперь я вижу — ты и вправду можешь зваться мобедом!
Хушан скривился:
— Ормазд ничего не дал мне в награду за служение. Не верю я в него. И в курганных богов не верю. Мой род угасает, пастухи режут мои стада хуже волков, мои витязи бросили меня в тяжкое время и лесной народ, который служил нам много колен, теперь требует у нас земли и воды! Где же ваши боги?
— Ормазд послал тебе могучего зятя и мудрого племянника, — произнес Салм. — Твоя сестра вышла замуж за грифона и родила барса.
— Ты складно умеешь говорить, — смягчился Хушан. — Хороший ли из тебя сказитель?
— Я знаю множество песен, сказок и забавных историй, — Салм говорил быстро, умело подражая горскому выговору. Он заливал в уши князя самый сладкий из ядов и пускал в ход самые тонкие чары природу которых Ашпокай так и не смог понять.
Но чары эти действовали, и очень хорошо.
— Заходите с нами в шатер, — говорил Хушан. — Выпейте кислого молока. Лесной народ прислал мне в подарок мед, а он бьет в голову куда сильней молочного пойла.
Воздрух в шатре был хмельным и кислым. Ашпокай никогда не пил так много араки. Его скоро развезло, и он испугался, что станет похож на того спящего-наяву, что пытался схватить его за ногу. Кто-то снова и снова подносил ему плошку или флягу, и ум его быстро заволокло дымкой. Он краем глаза видел хунну, которые
Когда Ашпокай с трудом отодвинул полог шатра, он увидел звездное уже небо, караванщиков, молодых волков, горцев возле огней — все уже были пьяны. Над красным жаром, над распаренными, взволнованными лицами разносилась новая песня Соши:
— Тиштр, звезда пастуха,
Над моей стоянкой не горит.
Третий год луга родят соль.
Правда ли, что есть лучше края?
Ашпокай глянул дальше, в сумерак, и увидел как в этой темноте в стороне от шатров… отвратительное что-то шевелилоись, урчало, скулило. Торопливо двигались мощные челюсти, шершавые языки елозили по костям, кости трещали и лопались, — на миг Ашпокая даже захватила эта едва различимая возня. Он вздрогнул, когда над самым его ухом раздался голос Салма:
— Посмотри, какую мерзость завел князь в своем стойбище.
Они оторвались от еды и уставили свои кровавые рыла на свет. Издали их можно было принять за собак, но то были не собаки.
Свора… стая….
— Так это же… — произнес Ашпокай, не веря своей догадке. Он был уже трезв от этого зрелища.
— Да. Это они. Ты все правильно понял… — Салм шумно высморкался, и сплюнул, словно пытался со слизью выгнать из глотки еще что-то еще более гадкое. — Ты смотри… жеребенка жрут.
«Отчего не слышно лошадей? Почему так тихо?» — думал Ашпокай. Оборотни тем временем опять принялись за дело, и действительно в ночной пустоте слышалась только мерная работа их челюстей. Лошади молчали.
День шел за днем, молодые волки мало-помалу привыкли ко всему в стойбище — и к вечному разгулу, и к близости хунну, и даже к рыщущим по округе перевертышам. Пес Салма между тем уже в первую же ночь придушил одного из оборотней, и тех пор они стали реже подходить к стойбищу.
Странное беспокойство не оставляло Ашпокая — с каждым днем, прожитым в стойбище, оно нарастало, жгло то в животе, то под лопаткой, иногда юношу лихорадило, он спал с лица и стал молчалив. Наяву он не видел объяснения своему беспокойству, только во сне оно обретало какие-то смутные очертания: он видел скалу или ледяную глыбу, вершиной достигающую небесных огней. Глыба эта раскалывалась изнутри и из нее на равнину рвался поток мутной холодной воды. Сон этот снился все чаще, Ашпокай вскакивал в поту, с криком, стоном, и долго еще вглядывался в пустоту, пытаясь успокоить сердце.
«Если это та сила, что вела прежде Михру, я понимаю, почему он от нее отказался», — говорил себе Ашпокай. Он по-прежнему не рассказывал свои сны никому, зная, что их следует оставлять в тайне.
Скоро началась служба — такая же дикая, как и все в этой горной стране: люди Хушана обходили долины дозором, наведывались в каждую стоянку, в каждое кочевье. Они отнимали последнее у пастухов, и старики, оставляя семьи, поднимались на горные пики — умирать. «Так сгинул когда-то Инисмей» — думал Ашпокай, глядя на одинокие огни, мерцавшие на дальних склонах. В первую ночь старики всегда жгли огонь и напоследок молились своим чумазым, голодным богам.