Модэ
Шрифт:
Ашпокай тихонько ругнулся ей вслед. Он чувствовал еще прикосновение ее кожи.
— Див! — позвал он коня по старой памяти, но тут же спохватился, смешался, и окрикнул другого своего коня:
— Ра-а-ашну-у-у! Пр-р-роклятье!
Он тихонько двинулся через лагерь, мимо спящих, безобразных, пьяных. Краем глаза он заметил недавнюю простоволосую девицу — она уже льнула к какому-то сонному парню, поглаживала его жидкую бороду и шептала что-то неразборчиво.
— Ра-а-ашну-у-у! — кричал Ашпокай зло.
Он прошел через все стойбище, набрел на
Он нашел себе пустую корягу, похожую на колыбель, лег в нее и задремал. Последней ленивой мыслью было, что к утру он, пожалуй, замерзнет насмерть.
«Михра, Михра, где ты?».
Он думал увидеть перед смертью брата, он звал, просил, но ему явился Инисмей. Не Инисмей то есть — такого человека не было уже на земле, а только безымянный призрак его. Он стоял перед Ашпокаем и смотрел молча и с любопытством. Он не паршивел теперь, кожа его очистилась от коросты, и взгляд сделался ясным. Но Ашпокая он все равно раздражал.
— Чего пришел? — буркнул он. — Сгинь!
— Помереть хочешь? Замерзнуть хочешь? — спросил безымянный.
— И что с того? Дурно мне. Убирайся, трус.
— Прости меня, — прошептал безымянный. — Со своим именем я и позор свой сбросил. Я ведь теперь никто.
— Ну и ступай, — Ашпокай вдруг почувствовал что это, правда, и злиться на безымянного он не может.
— Я тебя предупредить пришел. Слышишь? Важное говорят, — и безымянный приложил к уху ладонь, будто прислушиваясь.
— Ничего я… — Ашпокай осекся, он действительно сквозь сон, услышал звук голосов и это были голоса настоящие. Что-то ужалило под лопаткой, сильно ухнуло в виски, и молодой волк проснулся окончательно.
Уже занимался рассвет — безымянный пропал, среди деревьев ходило сонное облако, тени всадников смутно проступали сквозь звесь. Их было не меньше десятка, но слышно было только двоих — один голос уставший, но немного взволнованный, принадлежал Хушану. В другом звучал хуннский говор, похожий на треск ломающегося хвороста. «Харга!» — догадался Ашпокай и осторожно, на животе, пополз в сторону всадников. Речь он различал с трудом, больно чудно она звучала. Он сразу узнал этот язык — язык заговорщиков, воров и убийц. На нем объясняются дунху и «молодые негодяи» на севере Поднебесной. В нем звучали самые гадкие и трусливые слова из всех степных языков и наречий.
— Когда мой народ подчинится народу твоему, Модэ сделает меня паралатом. Он обещал! — севшим голосом произнес Хушан.
— Мой господин Модэ дал слово, — отозвался Харга. — Ты станешь паралатом, князь-юэчжи.
— Хорошо. Я обещаю Модэ верную
— Золото? Чистое золото? — довольно каркнул Харга. — Когда дело будет сделано, он получит твои подарки.
На какое-то время замолчали. Ашпокай уже думал, что больше не услышит ничего, но потом Хушан заговорил опять:
— По нашим законам я не могу убить родственника. За это предают смерти.
— Не бойся, юэчжи, — прохрипел Харга. — У меня с собой много разных снадобий. Мы ему дадим такой яд, что он не умрет, но совершенно помутится рассудком.
— Тогда его придется убить как… — последние слова Хушан протянул со страхом и удовольствием, — как бе-ше-но-го же-ре-бца.
— Видишь? Это снадобье безумия…
— Эти желтые шарики? — в голосе Хушана скользнуло сомнение.
— Здесь десять порций. По одному толки шарики в порошок и подмешивай бивереспу в пищу каждый день. Поначалу изменения будут незаметны. На пятый день он станет рассеян и забывчив, на седьмой перестанет узнавать знакомцев, а уж к десятому дню он будет блеять и ползать в собственных нечистотах, как больная овца.
— Он не узнает? Не догадается? — голос Хушана дрожал от нетерпения.
— Снадобье ничем себя не выдаст — ни вкусом, ни запахом.
— Не знаю, верно ли мы поступаем, друг Харга, — проговорил князь. — Но когда я смотрю на него… так он похож на меня, молодого… смелого… глу-по-го! Когда я смотрю на него, меня переполняет ненависть. Я ненавижу его молодость, его силу. Честность его ненавижу. Понимаешь меня, друг Харга?
— Понимаю князь, понимаю, — Ашпокаю послышался смешок.
— Полно. Договор наш крепок. Выпей со мной из одной чаши, друг Харга, и разойдемся. Скоро ли поворотишь назад?
— Сразу после праздника, князь, — сказал хунну, — мы встанем зимовьем за солончаками.
— Овец пришлю, коней пришлю, много тайменя пришлю…
— Тайменя не надо, мы рыбы не едим.
— Как знаешь, друг, как знаешь…
Голоса стали глуше, а потом и вовсе пропали, но Ашпокай еще долго не решался пошевелиться. А когда решился, то понял, что руки и ноги его закостенели от холода. Он поднялся и, пошатываясь, побрел по следам назад, к стойбищу.
В уме он снова и снова повторял слова заговорщиков на разный лад, на разных языках — и на разбойничьем, и на степняцком и на горском. Он не мог позволить себе забыть ни единого слова. «Дойти бы, — шептал он, с трудом переставляя ноги. — Дойти бы…».
***
Сумерки. Юрта, что стоит на отшибе, в темноте. Красные всполохи на ветхих войлочных стенках. Фигура Салма, черная, значительная возвышается над караванщиками, и над молодыми волками. Вэрагну привел сюда Соша. Едва князь-бивересп зашел под полог шатра, Соша тут же сел в темном углу, положив на колени кожаный сверток.
— Зачем ты меня сюда привел, друг Соша? — Вэрагна посмотрел на ватажников с неприязнью. — Эти дурные люди служат моему дяде! Что нам здесь делать?