Модэ
Шрифт:
Модэ послал с Лаошанем своего верного телохранителя — Кермеса. Юэчжи с годами стал грузен и рыхл, лицо его покрылось царапинами и морщинами, и сделалось похоже на сырое тесто. Но он, как и прежде, был ужасно силен. Новый конь был у него — рыжий аргамак, злобный, быстрый, его Кермес не любил, и стегал плеткой нещадно.
Лаошань не любил Кермеса — это был человек шаньюя, человек Модэ, верный палач. Знал чжучи-князь — до поры до времени юэчжи будет его защищать, но клинок великана всегда будет направлен и в его сторону. Если царевич покажет
С ними было большое войско, два полных тумена, построенных особым порядком. Это было новой задумкой Модэ. Каждый отряд отличался от других: один отряд — в белых плащах и на белых же конях, другой — в черных острых колпаках и на вороных аргамаках, третий — в шлемах с киноварью и красными конскими хвостами, верхом на темно-рыжих, как запекшаяся кровь, скакунах. Отряды никогда не смешивались, и каждый знал свое место в строю. Командиры родов и племен привязывали к уздечкам звериные шкуры — заячьи, лисьи, волчьи, и все воины знали, кого нужно слушаться.
Потом стали пропадать воины на крайних сотнях. Какие-то невидимые враги как пчелы жалили неповоротливую громаду хуннского войска. Сразу поползли среди батыров слухи о здешних призраках и курганных богах.
— Кермес-батыр! — заговорил как-то Лаошань. — Кермес-батыр, расскажи, пожалуйста, про эту землю.
— Здесь есть где укрыться, но есть и просторные места, — говорил юэчжи лениво. — Жала для стрел в этих местах делают из бараньей, и конской кости, а еще… еще… — он вдруг осекся, будто увидел вдали что-то.
— Говорят, юэчжи-батыр, будто в этих местах живет древний бог, — произнес Лаошань задумчиво. — Его видели возле лагеря третьего дня.
Кермес странно повел головой.
— В последние дни как-то неладно, — Лаошань огляделся по сторонам. — С дальнего разьезда донесли, что к кострам будто бы подходят какие-то люди, юэчжи. Голодные, одетые в рванье.
— Здесь где-то могила их бога, — ответил Кермес глухо, — Рамана-Пая. Здесь бывают призраки…
Призраки и вправду были — целое войско. В пыли рожденные, голые, босые люди — Тени Полудня. Тела их настолько истончились и почернели, что в горячем солнечном свете были почти невидны. Двигались они неслышно на худых своих кобыленках, выслеживали отставших хуннских батыров, и неслышно же умерщвляли. Кермес все это знал. Он все помнил.
Вечером, на привале у пересохшей речки, он как будто почувствовал что-то, и впервые за время похода удалился от Лаошаня.
Он отъехал на невысокий утес, туда, где никто уже не мог его видеть. Вокруг звенели комары. Красное солнце спускалась к белым дюнам, потрескавшимся от засухи. Вокруг торчали голые прутья — все, что осталось от густой речной поросли. Чуть подальше от косогора еще рос высокий кустарник, земля там была сырая, илистая и лошадь могла отдохнуть в тени.
«Если хунну овладеют этим краем, река уйдет, Дану не потерпит такой гнусности» — вспомнилось вдруг Кермесу. Это место было ему знакомо. Когда-то здесь
Дремота смежала Кермесу веки, он никак не мог вспомнить имя… имя…
Кермес прислонился к тонкой лошадиной шее, свесил грузные руки и прикрыл глаза. Он слышал, как кто-то поднялся на косогор и остановился. Близко было чужое лошадиное дыхание.
— Ты кто? — Кермес медленно поднял голову и разлепил уставшие, бессонные глаза.
Всадник стоял в полусотне шагов, неподвижный, похожий на тень от стрелы. Он стоял спиной к гаснущему солнцу и Кермес не видел его лица. Вдруг солнце осветило личину из желтого рога, две черных прорези на месте глаз и… зубастую ухмылку.
Кермес хрипло вскринул, тронул поводья и помчался прочь. Но с другой стороны косогора вышла уже другая фигура — чуть шире в плечах, в лисьей шапке, а вместо лица — маска из куска грубой кожи.
Кермес полетел на коне под гору, провалился в черное пустое русло, снова поднялся на плешивый пригорок — и увидел впереди еще две черные тени. Кермес затравленно огляделся — вот еще один всадник в берестяной личине, на коне паршивой масти — с белыми отметинами на копытах. А вот еще один — на белой тощей кобыле.
Он зарычал, ударил коня по тугим жилам, степь бросилась ему навстречу, спина выгнулась луком и земля перевернулось.
Кермес лежал на животе, а в горле клокотала кровь. Стрелы торчали из его спины красными иглами. Он не видел уже ничего, слезы и пот слепили ему веки… Вдруг вспомнилось ему что-то далекое и невозвратимое. Раскрасневшееся лицо, блеск мальчишеских глаз, восторг, оттого что бьется под заячьей шубкой первая пойманная куропатка, и живая улыбка, которую сменил теперь страшный оскал солнечной маски.
— Как чудно… — подумал Кермес и затих, оттого что не мог больше жить.
Тот, кто выстрелили первым, приблизился к телу, и навис над ним, неподвижный. Он всматривался зачем-то в лицо убитого батыра, словно пытался узнать, угадать…
Он вздрогнул, когда его, окрикнули:
— Ашпокай! Ашпокай! Это ты?
— Это я, — отозвался он, отнимая от лица маску.
Пятеро мальчишек, как один, последовали его примеру и побросали маски под копыта коней.
— Что вы здесь делаете? Нас могут увидеть! — на косогоре появился конник в остроконечном колпаке. — Мы не достали Лаошаня, хунны переполошились! Бежать нужно!
— Нет. Не бежать. Нужно уходить, — сказал Ашпокай. — Насовсем. Мы уйдем из этой степи, Атья. Здесь все кончено.
— Не понимаю, — сказал Атья, — что ты говоришь?
И тут он заметил лежащего на земле Кермеса.
— Это… это…
— Да, — ответил Ашпокай. — Это Михра. Мой брат.
И он швырнул маску на мертвое тело. Атья сорвал с головы колпак и закрыл им лицо свое.
Мальчишки неуверенно переглянулись, потом посмотрели на мертвого батыра. Никто из них не знал этого белобрысого хунну, — ни Атья, ни Ашпокай не рассказывали ничего о Михре.