Модель
Шрифт:
…Помолчав, я стал устанавливать холст на мольберт:
— Ты хочешь поесть?
Я умею готовить очень вкусный омлет.
— Попробую, как ты готовишь.
Когда мы поработаем.
— У меня полный и совсем не плохой бар.
Я могу предложить тебе что-нибудь выпить?
— Потом.
У меня хватит смелости раздеться перед тобой без спиртного.
Она раздевалась без излишней скромности, но и без нарочитой деловитости, и было ясно,
И то сказать, если женщина раздевается для того, чтобы продемонстрировать свою скромность, то — зачем она вообще раздевается?
А если женщина раздевается чересчур деловито, то — зачем она вообще женщина?
Раздевшись, Элия оставила на ногах босоножки на высоких каблуках, и мне это очень понравилось.
Я люблю, когда женщина носит высокие каблуки — это меняет всю моторику ее фигуры.
На каблуках женщина не только ходит, но и лежит интереснее.
— Скажи, — проговорила Элия, откладывая в сторону одежду и становясь передо мной в полный рост, — а если бы я сейчас была бы замужем, ты не считал бы меня женщиной легкого поведения?
Возможно, я был совсем не готов к этому вопросу и, наверное, оттого переспросил:
— Что?
— Если бы я сейчас была замужем, ты не считал бы мое поведение недостатком?
И вместо ответа я просто подошел к ней и молча погладил ее по плечу.
Мне не хотелось шутить на эту тему.
И как-то не ко времени было говорить серьезно о том, что я не встречал ни одного мужчину, который считал бы недостатком легкое поведение чужой жены…
«… Любовь, как и всякий живой организм, подвержена эволюции.
И в наше время измена в любви оказалась сложнее поступков и уж тем более сложнее придуманной не нами морали.
И уж тем более сложнее мнения: и о любви, и о поступках, и о морали.
В принципе, я понимаю мужчин, готовых посвятить всю свою жизнь одной любимой женщине.
И два часа своей жизни — другой.
Впрочем, в эпоху, в которую вползли мы, доставшуюся нам в подарок, линии любовного треугольника давно превратились в параллели, а потом, видимо, посчитав прямизну слишком примитивной для существования, стали пересекаться самым причудливым образом, радуя поэтов и психоаналитиков.
Мы по-прежнему называем грехом то, что во всем цивилизованном мире называется личной жизнью…» — Об этом я только подумал, но ничего не сказал. Может быть, в силу того, что эти мысли выветрились из моей головы очень быстро, а может, оттого, что эти мысли обладали главным качеством всех людских мыслей — никчемностью…
…Я писал с этой молодой женщины картину под названием «Верность».
И мне было очень интересно это делать.
Хотя то, как я работал — как-то не вспоминалось.
Возможно, потому, что самая неинтересная
…А потом наступил вечер.
Садясь за столик пробовать приготовленный мной омлет, Элия, накинув мою рубашку на плечи, сказала:
— Знаешь, общежитие мне дадут только завтра.
Я, конечно, могла бы переночевать на вокзале, но, если я не стесню тебя на одну ночь… — она завершила фразу многоточием, и ее слова были произнесены ненастойчиво и без всяких претензий.
Эти слова не вызвали моего удивления, может быть, потому, что в душе я надеялся и рассчитывал на то, что они будут произнесены.
Хотя и не знал — на что, собственно, я рассчитываю.
И я соврал бы себе, если б сказал, что хотел, чтобы эта женщина побыла у меня только потому, что мне так легче было писать картину.
— Конечно, — ответил я. И прибавил на не всякий случай:
— И можешь быть уверена в моей интеллигентности, — еще не зная того, что наутро Элия припомнит мне эти слова.
А тогда, вечером, она сказала, улыбнувшись:
Я останусь у тебя, и ты расскажешь мне о реформах Гайдара и Чубайса.
Она осталась, и нам пришлось начать с Адама и Евы.
Так что к реформам Гайдара мы перешли только под утро.
Когда «ускорение» и «гласность» были уже в прошлом…
…Если задумаешься над тем, чем является жилище Гименея, то сразу поймешь, что это не дворец.
Дворец для его жилища излишне бомбобезопасен.
И не шалаш — шалаш слишком некомфортен.
Скорее всего, жилище Гименея это бунгало на береге теплого моря.
И, видимо, с порога этого бунгало Элия, последний раз блеснув глазами из-под сходившихся ресниц, прошептала мне несколько слов…
…Получилось все так.
Мастерская у меня не большая, и кровать, естественно, в ней единственная.
Когда я постелил ей постель, а для себя стал надувать матрац на пол, Элия, уже забравшись под одеяло, протянула мне руку:
— Иди уж сюда… Оккупант…
…Наши небеса пришли в соприкосновение…
— …Слава богу, — прошептала она наутро, улыбнувшись мне, — что в постели ты обходишься с женщиной не как интеллигент, а — как мужчина.
Я промолчал и не стал вступаться за интеллигенцию, хотя, по-моему, — интеллигентность это не извращение…
— …Хорошо, что ты не предложил нам стать друзьями, — проговорила Элия чуть позже; и мой ответ ей, думаю, был правильным:
— Мужчине дружить с красивой женщиной — значит не видеть того, что она красива…
…Но оккупантом Элия Вита продолжала меня называть все то время, что было отпущено нам в эту осень.
Правда, если говорить честно, это было не совсем правдой.