Модель

Удальцов Николай

— У нас была одна социальная гарантия — жить при развитом социализме.

А о том, какие социальные гарантии дает развитой капитализм, мы и понятия не имели до тех пор, пока нам не отменили выездные визы.

Только называется это не социализмом, а социал-демократией.

— А чем социализм отличается от социал-демократии?

— Тем, что социал-демократия — это стремление людей создавать государство, в котором жить лучше, а социализм — это требование к людям быть послушными

государству.

— Но мы же жили…

— Энн, мы жили с синицами в руках, потому что журавлиное небо от нас скрывали.

— Ну хорошо, но ведь был же Брежнев, при котором никакого террора не было, — девочка продолжила правильно демонстрировать мне то, что она знала, о чем говорит; и мне ничего не оставалось, как объяснить ей, что то, что она говорит — она говорит неправильно:

— При Брежневе был застой, который мог наступить только в стране, народ которой уничтожен террором.

— Почему?

— Потому что нормальные люди добровольно на застой не соглашаются.

— Так что же, социализм, по-твоему, умер естественной смертью?

— Социализм умер неестественной смертью, потому что неестественной была его жизнь.

— А почему же у нас не получился капитализм?

— Потому что при капитализме есть деньги на все, даже на социализм, а при социализме ни на что, кроме социализма, денег нет.

Энн явно задумалась над тем, что я сказал, но привычность взглядов не хотела отпускать эту молодую женщину:

— Мой папа, как и все подводники, защищал Родину. — Она была уверена в том, что ее слова верны. И это действительно были верные слова.

Правда, она не задумывалась о том, что это были не ее слова, а слова тех, кто очень хотел сделать так, чтобы она думала, что говорить так — это говорить единственно правильно.

Это был набор идеологий, не умевших вступать в дискуссию, идеологий, которые могли существовать только в одиночестве.

Но разговор шел о ее отце — самом близком для нее человеке; и мне пришлось задуматься о том, как мне объяснить этой девочке то, что ее слова неверны.

— Энн, мой папа тоже был военным — ракетчиком; и мы с тобой оба можем гордиться своими родителями, честно выполнявшими свой долг.

Но наши отцы управляли самой совершенной военной техникой, а пяти видов колбасы в магазине они не видели, — я говорил спокойно и подбирая свои слова; и слова находились сами собой:

— Военное противостояние всему цивилизованному миру — это адреналин вчерашнего дня.

Люди — это то, чем они хотят прославиться в истории.

Мудрые народы создают культуру, глупые — бомбы.

— Но ведь были же те, кто мешал России развиваться.

— Энн, весь двадцатый век главной

помехой развитию России были не враги из-за границы, а ее собственная власть.

И россияне страдали от своей власти больше, чем от всех врагов вместе взятых.

— Но ведь войны существуют.

А ты говоришь, что воевать нехорошо и неправильно.

— Да, девочка, мы живем в таком мире, в котором не всегда правильно поступать хорошо и не всегда хорошо поступать правильно.

Но тут уж я ничего не могу поделать.

— Ну, а если кто-то захочет захватить нашу страну, что мы будем делать без армии?

— Как ты себе представляешь этот захват? — улыбнулся я, несмотря на то, что наш разговор был серьезным.

— Ну, например, захватить наши нефтяные месторождения…

— Энн, в двадцать первом веке для этого нужны не баллистические ракеты и подводные лодки.

Для этого даже танки не нужны.

Сейчас перспективные месторождения захватывают через биржу — просто скупают акции и становятся совладельцами.

— А территории?

— Европа вообще открыла свои границы, и никто никого захватывать не бросился.

— А мы — европейцы? — девочка задала мне это вопрос с тайной надеждой в голосе.

Надеждой на то, что я отвечу утвердительно.

И мне пришлось ее разочаровать.

Хотя еще большой вопрос, для кого мой ответ был большим разочарованием — для нее или для меня?

— Пока — нет.

— А чем мы отличаемся от европейцев? — спросила она; и я задумался, перед тем как сформулировать ответ:

— Европейцы не переходят дорогу на красный свет, даже если на дороге нет машин.

— И все? — Энн посмотрела на меня удивленно; и мне пришлось задуматься вновь.

— Европейцы не могут не улыбнуться, встретившись взглядом с глазами ребенка.

— Так, может, они за деньги улыбаются?

— Так, может, мы за деньги ругаемся матом в автобусе?

— Так что же, по-твоему, армия теперь не нужна никому?

— Нужна, Энн, очень нужна.

Только совсем другая армия.

Сейчас в мире поднимается терроризм, торговля наркотиками, но против них межконтинентальными ракетами и подводными лодками не воюют.

Сейчас нужна армия особого, специального назначения. — До этого момента я говорил о том, на понимание чего у меня хватало знаний — на большее у меня знаний не хватало:

— И какой она должна быть, должны сказать специалисты.

Сказать и стране, власти…

— …Все равно ельцинская власть бросила нас, — проговорила Энн, и в ее словах звучала уверенность в том, что сказанное ей было настолько очевидным, что не нуждалось не только в поправках, но даже в комментариях.