Модельер
Шрифт:
— Дальше он обойдёт по рукам весь Питер. И в конце концов вернётся к нам.
Это настроение сильно пошатнуло собственный безалаберный агностицизм Сава. До сих пор он искренне полагал, что человеку свойственно хвататься за то, что сваливается в руки… да что там, он и не задумывался-то никогда на эту тему. Но что-то переключилось, когда Влад эти руки опустил, позволив дождю заботы и внимания, который пролила на него Юля, падать на землю.
Влад же путешествовал по урождённому Петербургу, в отрочестве Ленинграду, который с наступлением зрелости вернул себе детское прозвище, как по большой неизведанной стране. Он ничего не боялся: вот не может существо, которое
За всё время он позвонил только один раз — Юлие. Не пришлось реализовывать дикий план по выкрадыванию у Сава из кармана в каком-нибудь тёмном переулке телефона с последующим его водворением на место — каким-то образом номер завалялся в памяти. Влад счёл это за знак судьбы (или Судьбы? Или стоит её теперь именовать с большой буквы, раз уж выдан ей такой кредит доверия? Но судьба не задаётся по поводу своего положения в мире людей, она просто делает своё дело): раз есть номер, нужно звонить. Забылась всего одна цифра, но и её Влад восстановил методом подбора. Когда гудки сменятся настороженным молчанием, он собирался сказать несколько слов и повесить трубку, но сам потерял дар речи, когда услышал могучее «Алло!»
— А можно Юлю? — робко попросил он.
У этой щуплой блондинки внезапно прорезался голос валькирии, который он слышал, когда первый раз звонил в редакцию.
— Владик! — обрадовалась «валькирия». — Как видишь, мне лучше, так что придётся уж тебе немного со мной пообщаться. Что так долго не звонил?
— Копил мелочь на телефонную карточку, — буркнул Влад.
Он отставил трубку от уха, чтобы пропустить излияния по поводу того, что он всегда может зайти к ней за наличностью и если ему так хочется, ей будет не трудно выносить каждый день еду к какому-нибудь мусорному баку — любому, который он скажет. Это не помогло: Юлию было слышно, даже когда он отвёл трубку на длину вытянутой руки.
Наконец, она перешла к более важным вещам.
— Мы заказали первые образцы по твоим эскизам. Выбрали семнадцать штук!
— Рогатый пиджак?
Юля отреагировала мгновенно. Где-то в голове у неё хранился полный каталог всего, что когда-либо нарисовал или пошил Влад.
— Конечно. Такой, с торчащими из плеч сайгачьими рогами, да? Это называется «жакет».
— Я так и думал. Отпилите ему рога до середины. Один чуть длиннее, другой чуть короче. Чуть поднимите плечи, чтобы рога смотрели вертикально вверх.
— Это же будет некрасиво, — расстроилась Юля.
— Так надо, — ответил Влад. И отключился.
Ну дела! Вешая трубку, Влад ухмылялся. Сам он никогда бы не стал сближаться с женщиной-обладательницей мегафона вместо голосового аппарата. Но судьба всё-таки выкрутилась. И, надо сказать, она стоила того, чтобы верить всё больше и больше.
Первую ночь было страшно, хотя и не так страшно, как в ту памятную зимнюю ночь, когда понятие «дом» утратило значение. Влад много думал. Почему-то лучше всего думается, когда куда-то идёшь, а совсем хорошо — когда никуда не торопишься и шатаешься без цели. Или даже не шатаешься — а просто находишься где-то. В сущности, не имеет даже значения, где ты находишься. Влад забредал в какой-нибудь двор, втискивался между гаражами-ракушками, упирался в один из них ногами, в другой — спиной, устраивался как можно удобнее. И погружался в медитацию. Если даже кто-то и проходил мимо —
Это напоминало погружение с аквалангом в неизведанные морские глубины. Хоть заранее и не продуманное, но со всяческими предосторожностями: «о нет», — говорил себе Влад, — «на этот раз ты не тот, кому нечего терять». Влад знал: стоит подать сигнал, как через две минуты он будет уже на поверхности. Он в любой момент мог прервать свой эксперимент.
Насколько легко выпасть из повседневной жизни, он понял, ещё когда ушёл из дома и поселился в подвале. Будто бы в неком мировом списке его имя аккуратно заштриховали: что он есть, что его нет, только двум людям, которых судьба вписала в том же списке сверху и снизу от его имени, сейчас есть до этого дело.
Поразмыслив, Влад вывел первую теорему ушельца: Каким бы одиноким ты себя не мнил, всегда есть двое людей, которым есть до тебя дело просто потому, что в этом странном кинотеатре они сидят на соседних с тобой местах. Если, конечно, ты не открываешь и не замыкаешь этот список, что, согласитесь, маловероятно.
Из этого он вывел вторую теорему — как бы тщательно ты себя не заштриховывал — или, напротив, как бы равнодушно к своему положению в мире ты не относился, совсем исчезнуть у тебя не получится. Не получится — и всё тут.
Что заставляет людей видеть одни вещи и закрывать глаза на другие? Только ли личные предпочтения, совершенно случайно совпадающие с вечным стремлением к точке покоя? Влад садился рядом с калеками и больными возле метро, возле храмов. Один или два раза такие «калеки», думая, что он пришёл отбирать их хлеб, чуть его не побили, но он ничего не делал, чтобы себя защитить, и от него в конце концов отставали.
Чтобы стать ушельцем, нужно стать самым незаметным человеком на земле. Кем-то, кого обыватель видит каждый день. Например, попрошайкой у метро. Но становясь таковым для прохожего, ты автоматически становишься значимым для целого сонма существ, вроде других попрошаек, бродячих собак и кошек, милицейских патрулей и молчанников. Делаешь заявку на вступление в их общество.
То есть ты никуда не уходишь — просто переходишь из одного разряда в другой. Каким бы странным ты ни казался, кто-то обязательно сочтёт тебя своим. Сообщество ушельцев — тоже сообщество.
Может быть, стать странным для всех? Но нет, вряд ли показательное валяние дурака сумеет вычеркнуть тебя из мира. Подчеркнуть сумеет, но не вычеркнуть.
А вот если стать неприятным, люди сразу перестанут тебя замечать. Люди будут видеть вместо тебя большой заштрихованный прямоугольник, захлопывать ставни своих глаз и разговаривать на самые отвлечённые темы. Пусть даже эти темы обглоданы ими по тысяче раз. Когда ты становишься менее значительным, чем повседневная пустая болтовня, ты победил. Влад видел сотни неприятных людей, которые не знали этого правила, и пытались жать в человеческом сознании на кнопки, которые давно уже отключены мозгом, как рудиментарные. Например, на чувство общечеловеческого сострадания.
Владу не хотелось делать своё творчество неприятным. Это попахивало одним большим клише. Как иначе заставить людей смотреть на то, что им не нравится, он пока не знал.
Влад раздобыл себе эмалированную кружку и по совету одной женщины стал заваривать в ней в холодной дождевой воде городскую травку. Он ни с кем не разговаривал — принял обет молчания, — женщина сама подошла к нему, отвела за ручку, как маленького, на какой-то пустырь, и показала: вот эту, эту и соцветия этой, настаивать полторы минуты.