Мое милое детство

Лукашевич Клавдия Владимировна

— Ах, полно тебе, Беляночка, дразнить маленькую сестру. Опять перессоритесь… Помиритесь скорее… Ведь вы в церковь, к Богу идете… Грешно в ссоре да во вражде.

И я крепко, с полным раскаянием целую Лиду. А на ухо шепчу своей старушке:

— Нянечка, все-таки ты моя немножко больше?

— И твоя, мое золотце, и Лидинькина, — отвечает няня.

Няня называет меня «Беляночка» за мои белые, как лен, волосы… Иногда она называет «золотце», иногда «мое сокровище», «пташка» или «ласточка»…

Сестра Лида уже больше не спорит:

она знает, что няня, действительно, больше моя, чем ее. Няня не расставалась со мной с самого моего рождения, выкормила меня из бутылочки, а сестру кормила мама. Мы с моей старушкой буквально не разлучались ни на минуту и нежно любим друг друга. Все знают, что я «нянина слабость», ее «последнее утешение в жизни», как она сама иногда говорит.

Перед всеми церковными праздниками наша нянюшка настроена особенно торжественно и свято, и лицо у нее серьезное, сосредоточенное.

— Нянечка, сегодня все со свечами и с вербочками будут стоять в церкви?

— Да, Беляночка… Какой праздник настает великий! Как благостно на душе!.. Слава Богу, дожили мы в добром здоровье и до радостных дней.

— Нянечка, мы и огонь святой принесем из церкви?

Я хочу еще расспросить старушку обо всем, что меня волнует. Но в эту минуту в соседней комнате раздается сильный, звонкий голос:

Люди добрые, внемлите Печали сердца моего, Мою скорбь вы все поймите, Грустно жить мне без него…

Няня испуганно вскидывает глаза на образ в углу и порывисто крестится.

— Господи, прости! — шепчет она. — Господи, какое искушение! Вот-то грех!

Она поспешно открывает дверь в соседнюю комнату и строго, укоризненно говорит:

— Что это ты, Клавденька, запела? В такой-то день?! И не грешно, не совестно тебе?! Ведь сейчас всенощная начнется… Разве можно теперь песни петь?!

— Прости, нянюшка, забыла! — ответил звонкий голос мамы.

— То-то, забыла, забыла… Разве можно это забывать?! Ты ведь теперь не барышня, а мать семейства и должна детям пример хороший показывать.

— Ладно, ладно, нянюшка… Прости, не волнуйся! — крикнула громко мама.

Мама во всем слушалась няню и, как говорила бабушка, даже побаивалась ее.

Няня была крепостная родителей дедушки, вынянчила дедушку, мою маму и последнюю меня. Няня была наш общий друг, любимый член семьи, которого все уважали и почитали…

Мама опять в соседней комнате что-то затягивает и вдруг неожиданно обрывает… Она со смехом выбегает из соседней комнаты и бросается няне на шею:

— Прости, моя старушечка! Не сердись, не волнуйся! Я все забываю… Прости твою «вольницу»!

Но няня строга и молчалива. Мама наша весёлая и молодая. Ее большие красивые серо-зеленые глаза всегда горели задорным огоньком, очень полные румяные губы смеялись; движения

были порывисты и быстры. Она всегда что-нибудь напевала и всюду вносила веселье, оживление, радость. Черные волосы мамы разобраны посредине ровным пробором и заплетены в длинные косы. По тогдашней моде косы уложены по бокам головы затейливыми завитушками. На ней надето платье с мягкими складками вокруг талии, а на плечах накинута черная бархатная пелерина с бахромой.

В руках у нее почти всегда какая-нибудь книжка. Из-за этих книг немало воюет с нею няня.

Как только входит к нам в комнату мама, сразу становится веселее. Мы знаем, что если бы сегодня не «такой день», мама бы стала громко петь песни, шалить, возиться с нами и даже плясать. Но сегодня она старается быть серьезной и заискивающе говорит нашей старушке:

— Нянюшка, вы идите ко всенощной, а я подожду Володю. Тут все приберу, приготовлю вам чай и буду дожидаться…

— Как, а ты разве не хочешь идти сегодня ко всенощной? — испуганно и строго спрашивает няня.

— Придет Володя… Надо его покормить… Пожалуй, и поздно будет… — как бы оправдывается и извиняется мама.

Но няню этими доводами не убедишь. Она не соглашается на предложение мамы и стоит на своем:

— Нет, нет… Как это можно: в такой день не помолиться Богу?! Отлыниваешь ты нынче, сударыня, от молитвы… Не хорошо это, Клавденька!

— Ну уж не начинай воркотни… Пожалуйста, не начинай! — недовольным тоном говорит мама.

— Я не ворчу, а говорю правду. Была ты прежде богобоязненная девица… Оттого и жениха себе хорошего вымолила. А теперь эти книги тебя с ума свели… Долго ли до греха?

— Пожалуйста, не ворчи, не ворчи… Я так этого не люблю, — возражает мама.

Няня никак не может успокоиться.

— Барин пообедает сам. Все ему приготовлено. Вернемся мы — я уберу… Как это можно в Вербную субботу не пойти ко всенощной?!

— Я пойду, пойду, пойду! Не ворчи! — соглашается мама.

Мы слышим, как звякнуло кольцо калитки. По двору, по деревянным мосткам, раздаются быстрые шаги, еще торопливее — по лестнице, по крыльцу…

— Володя идет! — весело говорит мама и бежит открыть дверь. Папа сияет от счастья и радости. Его родное гнездышко для него дороже всего, милее всего на свете.

Из моего милого прошлого мне вспоминается тридцатилетний высокий белокурый мужчина с кротким лицом, с тихим голосом. Папа был молчалив, мягок и необыкновенно стеснителен. При малейшем волнении голос его начинал дрожать. В то время он не курил, не пил никакого вина и вследствие этого пользовался особенной симпатией бабушки и няни.

— Вот-то послал Бог мужа Клавденьке… Непьющий, некурящий, сокровище, а не человек… Такое ей счастье! — говаривала няня.

— Да, — поддакивала бабушка. — Клавденьке судьба вышла редкая. Сама-то она буйная головушка… Надо бы ей мужа потверже. А Владимир Васильевич очень уж добр.