Моему судье
Шрифт:
— Дуду вчера сказал, чтобы я отгуляла свой отпуск, сколько мне там полагается, иначе мне его не видать до октября. Получается десять дней. Едем в Амстердам: десять выступлений, и ты немного поправишь свои дела, по крайней мере денежные.
— Ты уже выступала в этих заведениях?
— Нет. Когда я бросила, то поклялась, что больше не дам себя трахать кому попало.
Снова нежность, снова она говорила, что я для нее особенный, а не первый встречный.
— Ну? — спросила она, глядя мне в глаза.
Что можно ответить женщине, которая готова принародно тебе отдаваться, снова сверкать голой попой, только чтобы выручить
— Ладно, я попробую.
— Вот и молодец, правильно, завтра начнем тренироваться.
— Разве за эти дни мы уже не натренировались?
— Ты прекрасно знаешь, что это совсем не то. Мы делали для себя, но спектакль-то для других, для зрителей. Я должна тебя научить, как держаться, чтобы публике было видно, что мы не притворяемся, как убирать волосы с лица, когда я встану перед тобой на колени. Объяснить, сколько на что нужно времени, когда пора менять положение.
— А трудно научиться?
— Да, непросто, но не забывай, мы будем там как любители, особого мастерства никто и не требует. Во всяком случае, лучше поскорей начать практиковаться.
— Тогда сегодня?
— Сегодня нет. Сегодня был трудный день. Сегодня будем любить.
Она захотела любить преступника, отчаявшегося и без гроша в кармане. Это опять-таки комплекс сестры милосердия?
Тренировки продолжались три дня. Тем временем Марике обзвонила друзей в Амстердаме и договорилась о выступлении. Думаю, она к тому же умудрилась повысить наш гонорар, но поскольку говорила она по-нидерландски, я не понял.
Кандида я отнес к Марике домой, и ее кошка сразу прониклась к нему симпатией.
— Соседка будет носить им еду каждый день, не бойся. Свою я ей оставляю уже не в первый раз.
25-го мы приехали в город и назавтра дали первое представление.
Хотите, чтобы я продолжал, господин судья? Хотите знать все? Или думаете, что мое описание и без того достаточно натуралистично?
По правде говоря, мне немного стыдно, наверное, стыднее рассказывать все это вам, чем выступать перед публикой. Но с другой стороны, мне хочется рассказать вам все, у меня впечатление, что вы на самом деле начинаете понимать меня и что теперь невозможно скрывать от вас что бы то ни было.
Давайте так. Отсюда начинается самая трудная, самая интимная часть, о ней невозможно рассказывать экивоками. Выбирайте сами, читать или не читать.
Для меня выступление началось еще до входа в театр, когда я увидел квартал красных фонарей. Вы когда-нибудь там бывали, господин судья?
С какой стороны к нему ни подойди, постепенно замечаешь, как углубляешься в совершенно необычное место, нечто среднее между Диснейлендом и Гоморрой. Нет, город все тот же, те же разноцветные фасады домов и та же сетка каналов. Только в магазинах одежды начинают попадаться кожаные вещи с металлическими заклепками, нижнее белье все сокращается в размерах, а потом, практически внезапно, подходишь к витрине, в которой все эти прозрачные лифчики и трусики видишь уже не на манекене, а на девушке, и выставленный товар производит отнюдь не легкая промышленность. Витрина — девушка, витрина — девушка. Одна, две, три, десять витрин. Потом — бар, секс-шоп, кафе и опять витрины, витрины и девушки.
Мы прошли вдоль всей экспозиции. Было полдесятого вечера, еще не стемнело и до нашего номера оставался час.
— Стесняешься смотреть на них? — спросила Марике,
— Нет.
— Тогда давай встанем и посмотрим, это входит в программу.
Это была правда. Я тоже сказал правду, мне не было стыдно на них смотреть, я только чувствовал себя скованно, больше того, наивно полагал, что стану смущать девушек. Стыдно, наверное, походить на других, на мужчину-самца, быть наравне с ватагой пьяных англичан, которые переходили от витрины к витрине, что-то выкрикивая, делая непристойные жесты, договариваясь с девушками о цене и изображая разные услуги.
Но ничего такого я Марике не сказал, это были неподходящие мысли для того, кто шел совокупляться при всем честном народе. Мы встали у одной витрины. Внутри там была мулатка. Микроскопические трусики и черный бэби-долл. Ей было лет двадцать. Я, собственно, смотрел не на нее. Мой взор привлекало то, что виднелось за ней: комнатка два на три метра, односпальная кровать, высокий радиатор, на котором сохли два или три полотенца для биде, и в глубине — прикрытая дверь, ведущая в ванную. Витрина была не только выставкой-продажей, но еще и мастерской. В этот момент к ней постучался лысый господин лет пятидесяти. Она открыла. Они поговорили несколько секунд, не больше. Потом она задернула занавеску, чтобы снова взяться за работу.
Мы прошли дальше и попали на широкую и более оживленную улицу с каналом посередине. По берегам выстроились театры, где давали эротические представления, и я сразу заметил вывеску той самой Каза Россо, о которой упомянула Марике. У театров толпился народ. И не только сексуально озабоченные мужчины. Кого тут только не было. Менеджер, оказавшийся здесь по работе, школьники выпускного класса вместе с одноклассницами, приехавшие на экскурсию, пенсионеры и пенсионерки, японцы обоего пола, которых высадил неподалеку туравтобус. И все смеются, приготовив банкноты или кредитные карточки, которыми они сейчас расплатятся за эту авантюру по сходной цене, приключение, о котором потом станут рассказывать дома друзьям, но только в легком подпитии и шепотом.
— Обожди секунду, — сказала вдруг Марике.
— Это здесь?
— Нет, я тут работала последние годы. Она поднялась на три ступеньки, которые вели к двери, и поздоровалась с вышибалами. Немного с ними поболтала, потом показала на часы, как бы говоря, что уже поздно, и вернулась ко мне.
— Это тут рядом.
Мы свернули за угол и пошли по узкой улочке, освещенной только вывесками. Метров через сто остановились. Пришли.
Здесь не было толпы, которая стояла перед театрами получше. Подходя, мы видели, как вошли две пары и мужчина, но второпях, без бурной радости, как на соседней улице, почти воровато.
Марике сказала что-то человеку у дверей, и нас пропустили.
— Иди сюда, — подозвала меня Марике, отводя бархатный занавес.
Я глянул в зал, в это время на сцене конферансье объявлял следующий номер: толпа, которой мы не видели снаружи, оказывается, была внутри. Не знаю, испугался я или нет. Я был как пьяный.
Появился человек в пиджаке и галстуке, маленького роста, по виду вроде итальянец. Марике перекинулась с ним парой слов, потом он провел нас в гримерную. Вообще-то это была не настоящая гримерная, просто помещение за сценой со скамьями, вешалками и зеркалами. Из зала доносилась громкая музыка, похожая на испанскую.