Могу!

Нароков Николай

Все так же осторожно, почти бесшумно ступая, дошел до кресла и сел. Не думал ни о чем, но чувствовал странное и странно: как будто в его комнате есть что-то, невидимое и неощутимое, присутствие чего постигается непонятным образом, но постигается так же несомненно, как свет — глазом, а боль — нервом. Боялся пошевелиться: то ли, чтобы не побеспокоить Софью Андреевну, то ли оттого, что какой-то предостерегающий инстинкт не позволял ему даже шорохом обнаруживать себя. Перед кем обнаруживать? Ведь в комнате никого нет. Но хотелось сжаться, спрятаться, стать невидимым и неслышным.

Прошел час, потом другой.

Вдруг он услышал, как Софья Андреевна быстро, бегом пробежала через комнату. Он приподнял голову и замер, затаив дыхание. Потом

услышал, как она с маху отворила входную дверь. Он вскочил с места, к чему-то готовый. На секунду приостановился и, сам не зная зачем, тотчас же выбежал из комнаты. Дверь из гостиной на улицу была настежь распахнута, а за нею была ночь. Он выбежал не улицу и огляделся. Глянул направо, потом налево и увидел: по пустынной, темной улице, не по тротуару, а по мостовой, стремглав бежит Софья Андреевна. Она была уже далеко, и на улице было темно, но Миша, как это бывает в минуты особого напряжения, и глазами, и вспыхнувшим воображением увидел: она бежит, полусогнувшись и подавшись вперед, с перекошенным лицом и с обезумевшими глазами. Он слышал ее хриплое, запыхавшееся дыхание, видел ее растрепавшиеся волосы, видел ужас, охвативший ее и видел все, чего нельзя было увидеть в темноте. Она металась скачками то в одну сторону, то в другую, словно искала стену, щель или яму, где можно забиться и спрятаться. И она не бежала куда-то, а убегала от чего-то, спасаясь в беспамятстве.

И в том, что видел Миша, и в том, чего он не видел, было страшное, до холода страшное.

Он, не понимая, что он делает, бросился за нею и тоже побежал: не то для того, чтобы догнать ее, не то для того, чтобы самому убежать от нее. Но она уже свернула за угол, и ее не было видно. Миша остановился, тяжело, прерывисто и конвульсивно дыша. Постоял несколько минут и побежал назад, не отдавая себе отчета, почему он бежит, а не идет. Несколько раз на бегу останавливался и прислушивался, но никаких шагов позади не было слышно. Было тихо, и эта тишина тоже казалась страшной и зловещей.

Добежав до дома, бросился в ярко освещенный прямоугольник распахнутой двери, но испугался пустоты в комнате и тотчас же выскочил обратно на улицу. Остановился на ступеньках и стал ждать. Прислушивался: где Софья Андреевна? Возвращается ли она? Но она не возвращалась. Озноб стал трясти его.

На улице было почти темно. Уличные деревья прятали свет фонарей, и еще неполная луна прозрачно светила сверху. Неровные облака набегали на нее: то спрячут, то откроют.

И вдруг Миша, холодея, вспомнил, как месяц назад, когда была вот такая же луна и когда такие же облака набегали на нее, Софья Андреевна неожиданно и непонятно испугалась: приказала задернуть занавеску и в страхе отошла от окна. Почему он это вспомнил? Что значила в тот прошлый раз и что значила сейчас неполная луна и набегающие на нее облака?

Глава 21

— Так ты говоришь, — убежала? Потеряв голову? Чуть ли не в панике?

— Да… И мне стало страшно!.. Я… Я…

Табурин так напрягся, слушая Мишу, что даже приостановил дыхание: боялся пропустить хоть одно Мишино слово и в то же время боялся потерять хоть одну из своих мыслей. А мысли беспорядочными вихрями налетали на него. Он жадно и цепко вглядывался в Мишины глаза, словно хотел схватить в них даже то, чего не было в словах, и все пытался что-то спросить, но ничего не спрашивал. Ему казалось, что он видит уже многое, но изо всех сил хотел увидеть больше, яснее, увереннее и — до конца. Все увидеть!

— А когда же она вернулась? Скоро?

— Кажется, через час… Или через полчаса? У меня все спуталось, я не знаю…

— А когда она вернулась, то… что? Как она вошла? Какая вошла? Что сказала?

— Я услышал, что отворилась дверь, и вышел навстречу, но она замахала на меня руками: «Уйди! Уйди!» Я хотел спросить ее, но она опять закричала: «Уйди!» Как-то очень страшно закричала, не своим голосом… И я ушел!

— А она?

— Не знаю! Кажется, она… Я не плотно закрыл

дверь и прислушивался. Она прошла в столовую, и я услышал, как там звякнула бутылка и рюмка… И я понял: она пьет! Мне сделалось еще страшнее, и я вышел в гостиную и оттуда незаметно заглянул в столовую. Она стояла у буфета и пила. Я сразу увидел: пьет не из рюмки, а из стакана… Запрокинула голову и пьет, как будто это вода! Потом налила второй стакан, но стала пить медленнее: выпьет несколько глотков и остановится. А потом опять пьет… Налила даже третий стакан, но мне стало так страшно, что я убежал… Ушел к себе… А потом она тоже ушла в свою комнату и заперлась. Я слышал, как щелкнул замок.

Табурин ожесточенно потер ладонью затылок, как будто хотел поскрести мозги.

— А сегодня? Утром?

— Она вышла поздно, часов в двенадцать. И… И она, кажется, не умывалась и не причесывалась. Мне стало даже больно, когда я увидел ее! И смотрит так, как будто ищет и боится. Чего она боится?

— Чего? Себя!

— И на меня она смотрит тоже так, как будто чего-то на мне ищет…

— А потом?

— А потом сказала… Хрипло сказала!

— Что?

— Чтобы я опять ушел из дома… Как вчера, на целый день!

— Та-ак!

Табурин вскочил с места и прошелся по комнате. Он был весь собранный, словно готовый к удару или к прыжку. И что-то неслышно бормотал про себя. Потом сразу остановился и с размаху упал в кресло.

— Л-ладно! Значит, мне теперь надо думать! Изо всех сил, колоссально думать! Миллион вольт напряжения! Потому что — нельзя же! Ведь видно, что она уже до точки дошла!

— До какой точки?

— До последней! Грандиозно до последней! Все уж оборвалось в ней, все лопнуло! И справиться она уже ни с чем не может: сил нет! Одно осталось — бежать! Вот она и побежала. А бежать-то ей некуда, от себя не убежишь!.. Ты чувствуешь, как горячо стало? Колоссально горячо, гигантски горячо, до предела и даже на сто тысяч градусов выше предела! Ты чувствуешь это, Миша, чувствуешь? А железо надо ковать, пока оно горячее, тогда из него все можно выковать! А если дашь ему остынуть, то ничего из твердого не выкуешь! И, значит, время терять мне нельзя, а надо схватить молот и — бац! А как этот самый «бац» сделать, я еще не знаю!.. Знаю только, что надо бахнуть… Изо всей силы! P-раз и — готово! чтоб опомниться не успела!

Он вопросительно посмотрел на Мишу и с минуту подумал.

— Неузнаваемая стала? Еще бы! И уж если среди ночи сорвалась и невесть куда без памяти побежала, значит… значит — крах! А ты знаешь, Миша, каким человек бывает, когда видит, что ему крах пришел? Ничего он тогда не понимает, все силы теряет, и никакой стойкости в нем уж нет, никакого сопротивления он оказать уже не может… Тогда приходи и бери его хоть голыми руками! Но если брать, то брать надо с умом, Миша! Обязательно — с умом! Чтобы не дать опомниться, чтобы…

Он не выдержал и опять вскочил с места. Зачем-то посмотрел направо и налево и весь сосредоточился.

— Ты, Миша, — сказал он, — пойди вниз и посиди там, а я тебя потом позову. Я сейчас думать буду, а думать я умею только в одиночку… Не могу я думать, если около меня кто-то дышит. Не стесняйся, уходи!

Миша ушел, а Табурин стал ходить по комнате: думать сидя он не привык. Он приготовился думать долго, полагая, что составить правильный план не так-то легко, что искать его надо будет часами. Надо будет (так казалось ему) составить даже несколько планов, а потом сравнивать и выбирать лучший, обдумывая все детали и возможности. Но не успел он и пяти-шести раз пройти по комнате, как вдруг остановился: в голову пришла мысль. Пришла сразу, сама, по наитию, безо всякого усилия. И как только она пришла, он сразу же поверил в нее, как всегда спешил с несомненностью поверить во всякую свою мысль. «Вот именно! Вот именно! Вот так и надо сделать! Лучше не придумаешь! Это… Это самый настоящий «бац» будет! Кинофильм! Все это я в кино видел! И уж если это не «бац», то я не знаю, что же «бацем» называется!»