Могу!

Нароков Николай

— Подозревать вас могут! — наконец сказал Табурин. — Но меня сейчас интересует не то, могут или не могут, а вот — есть ли у них данные?

— Для ареста?

— И для подозрения, и для ареста… Не думаю, что есть, потому что таких данных в природе не существует. Ни один ваш шаг не может быть уликой! Что у них может быть? Одни только нелепые намеки на что-то такое, чего ни глазом нельзя увидеть, ни руками пощупать… Следователь не дурак, он на пустом месте обвинение не станет строить. Но… — он выкатил глаза и сморщил все лицо. — Но ведь все может быть! Данных нет, но они ведь могут померещиться, а люди, если они того хотят, верят даже в то, что им мерещится. И в призрак верят, и в выдумку, и в пустое

место! Мы с вами ничего не знаем, а, может быть, какой-нибудь свидетель уже сказал следователю, будто он своими глазами видел то, чего он не видел! А? И, может быть, другой свидетель или, не дай Бог, свидетельница, уже подтвердила это! Что тогда? И может быть, Поттеру какая-нибудь ваша пуговица опять попалась? Он следователь справедливый, но ведь и справедливый следователь может заблуждаться. Поэтому не будем закрывать глаза: арест возможен. И, стало быть, дело не в том, что он возможен, а в том, как вам вести себя? Надо ли, как это говорится, встретить опасность лицом к лицу и защищаться или же надо послушаться Ива и спрятаться?

— Да, да! Да, да!

— Вот над этим-то и надо подумать. Убежать и спрятаться, да еще с помощью Ива, вероятно, нетрудно, но… Но не забывайте, что такое бегство станет уликой, и очень серьезной! Это же почти признание своей вины. Невиновный не станет убегать, а вы словно распишетесь: бегу, потому что виновна! И если дело все-таки дойдет до суда, то ваше бегство сыграет катастрофическую роль. Разве можно будет объяснить его присяжным? Присяжные — тоже живые люди, у каждого из них есть свое понимание и своя психология. А психология — это такая палка, у которой не два, а двадцать два конца есть. И каждый конец может вас ударить… Я не пугаю вас, — спохватился и стал уверять Табурин, — а я… я думаю вслух!

Он сел поодаль и замолчал. Юлия Сергеевна тоже молчала. И опять у обоих потекли невысказываемые мысли. Молчали опять долго, то взглядывая друг на друга, то отводя глаза.

— Я не о том думаю… — тихо сказала Юлия Сергеевна. — Я думаю о другом… Пусть у следователя подозрение, пусть даже уверенность… Это страшно, и я этого боюсь, но оно меня не мучает.

— Что же вас мучает?

— Само бегство! — болезненно сжалась Юлия Сергеевна. — Ведь это что-то позорное! Да? — посмотрела она на Табурина, словно просила у него возражения. — Я не преступница, а поступаю, как преступница. И мне кажется, что легче давать следователю ответы, чем прятаться от него. Я не сильная, и я не хочу бороться, но прятаться я еще больше не хочу! Или я ошибаюсь? — подняла она глаза. — Может быть, все же лучше убежать и спрятаться? Но… Но… Пусть я ошибаюсь, но это — во мне, это — я! Вам не кажется, что здесь холодно? — оборвала и поежилась она.

Оба опять замолчали и опять молчали долго.

— Есть и еще одно… — заговорила Юлия Сергеевна, и по ее голосу Табурин понял, что она говорит через силу, о чем не хочет говорить. — Есть еще одно! — повторила она и замялась.

— Что же?

Она ответила не сразу.

— Ив! Ведь есть еще и он!

Она назвала это имя и увидела, как сразу потемнело лицо Табурина. Он еще больше нахмурился и опустил глаза.

— Я уже сказала вам: он говорил со мной очень дружественно, даже сердечно. И я несколько раз подумала: а может быть, он совсем не такой, каким я его считаю? Может быть, он… хороший? Хочет помочь мне, даже спасти меня… Разве не так?

— Выходит, будто оно так, но… но… «Боюсь данайцев, даже приходящих с дарами!» — криво усмехнулся Табурин. — А вот в данном случае иначе: «Боюсь данайцев именно потому, что они пришли ко мне с дарами!»

— Я и верю ему, и не верю…

— Ему, конечно, трудно верить. Он хочет спасти вас? Это почти невероятно. Такой человек, как Ив, может хотеть погубить, но хотеть спасти он не может. Нет в нем способности

хотеть чего-нибудь доброго! Я, Юлия Сергеевна, если увижу, что волк тащит ягненка в лес, ни за что ему не поверю, будто он тащит его для того, чтобы угодить: в лесу, мол, травы больше, она сочнее там и свежее! Врет, подлец! Сожрать он хочет этого ягненка, потому и в лес его тащит!

— Сожрать? — испуганно раскрыла глаза Юлия Сергеевна. — Но кого же сожрать? Меня?

— Я ничего не знаю! Я ничего не знаю, голубушка вы моя! — всполошился Табурин. — Но вот каждой своей клеточкой чувствую, что все это не помощь и не спасение, а задняя мысль: подлая и злая!

— Но какая же? Какая?

— Не знаю! — сознался Табурин.

— Это… Это очень страшное! — что-то увидела и замерла Юлия Сергеевна.

— Может быть, даже и страшное… Но главное — непонятное! Откуда это все в нем? Дела свои бросает, сам с вами прятаться готов, на все идет… Что за самопожертвование? Вот точно так же, как невозможно, чтобы такой человек, как Виктор, мог убить, невозможно, чтобы такой человек, как Ив, мог пожертвовать собой или хотя бы своими интересами… А поэтому и вопрос ваш очень уж сложный!

— Какой вопрос?

— Оставаться вам или уезжать?

— Да, да! Но все это так страшно: и ехать, и оставаться! А главное… главное…

— Что?

— Разве вы забыли? А Виктор?

И ее голос стал звучать с такой полнотой, что Табурин понял, что было для нее в этом имени. Мигом промелькнуло у него в голове и то, как она сама обвиняла Виктора в убийстве, и то, как она боролась с этими мыслями, как начала колебаться и как поклялась себе «не оставлять» Виктора. И ему стало несказанно больно, так больно, что он готов был вскрикнуть или закусить губу.

— Да… Виктор!.. — почти неслышно повторил он за нею.

— Виктор… — тоже тихо, очень тихо подтвердила Юлия Сергеевна, ничего больше не говоря и ничего не поясняя.

И оба опять замолчали, бессильные сказать хоть что-нибудь: слишком многое надо было сказать каждому. И он, и она понимали и чувствовали, что главное — это Виктор, но он был для них главным по-разному. Для Юлии Сергеевны он был не просто любимым человеком, и не одна только любовь к нему была для нее главным. В ней был сложный клубок, беспощадно запутанный узел со многими концами, в которых она, быть может, не отдавала себе отчета, но которые чувствовала искренно, остро и больно. И все эти концы связывали ее с Виктором, а Виктора с нею, связывали сильнее и наполненнее, чем слова любви и скромные ласки «на нашей площадке». Соединяло многое, и крепче всего соединяло ее обещание прийти к нему. «Ведь я же тогда отдалась ему!»

Соединяло многое. И с особой силой, с особым значением и с особой болью соединяло то, что она уже в день убийства сразу подумала: «Это он убил!» А если убил он, то виновна в убийстве и она. И поэтому чувствовала, что она с Виктором одно, целое и общее, слившееся в преступлении и в смерти Георгия Васильевича.

Соединяло неотрывной близостью и то, что она потом казнилась за свое подозрение: «Как я смела думать, будто это он убил!» Вина перед ним терзала, а раскаянье требовало жертвы. И она не только была готова принести эту жертву, но и хотела принести ее. «Я его не оставлю!» Это была не клятва, это был залог.

И вот перед нею сейчас встало требовательное: ей надо уйти, спрятаться, исчезнуть. А тогда Виктор останется один. И это будет ее новым преступлением. В голове проносились укоряющие, жестокие мысли о том, как она «променяет его на Ива» и как оскорблен будет он, когда узнает, что она «убежала и спряталась». Разве в ее бегстве Виктор не увидит измену и предательство?

Она сидела, подавленная этими мыслями, которые сами, самовольно налетали на нее и с которыми она не боролась, а принимала их покорно и подчинялась им.