Могу!

Нароков Николай

— Надо Георгию Васильевичу сказать о вашем приходе! — поднялась она. — Он, конечно, тоже хочет видеть вас… Ты не сказала ему? — спросила она дочь.

Она спросила безо всякой задней мысли, но Юлии Сергеевне такая задняя мысль невольно почудилась: уж не думает ли мама, что она нарочно не сказала Георгию Васильевичу о приходе Виктора, чтобы остаться с ним наедине?

— Нет, не успела еще! — с притворным безразличием ответила она и зачем-то добавила, как будто хотела что-то доказать. — Виктор только что пришел, и я…

Она

оборвала, не договорив. «Зачем я это добавила? — подосадовала она. — Как будто я в чем-то оправдываюсь…»

Елизавета Николаевна вышла. И чуть только она вышла, Юлия Сергеевна встала с кресла и отошла к окну, хотя и без того сидела ничуть не близко к Виктору. «Кажется, не надо было отходить! — попробовала сообразить она. — Я, кажется, что-то преувеличиваю!» Виктор поднял глаза и вопросительно посмотрел на нее. Она видела, что он спрашивает своим взглядом и ждет, но притворилась, будто не знает, что сказать ему, и будто ничего не замечает. Он опустил глаза, и ей тотчас же стало жаль его: «Ведь он же ждет! Он ведь очень ждет!»

Елизавета Николаевна выкатила в кресле Георгия Васильевича. Тот очень приветливо поздоровался и заулыбался.

— Ну вот… Ну вот… Садитесь и рассказывайте… Мы ведь вас сто лет не видали! Что же у вас нового?

Виктор посмотрел, не зная, о чем надо говорить, но нашелся.

— Нового? — смеясь, спросил он. — Сегодня утром мне телефонировала моя тетя.

— Замечательная новость! — рассмеялась Юлия Сергеевна. — Это какая же тетя? Та, что живет в Гонолулу?

— Та самая. Никакой другой тети у меня ведь на всем свете нет!

— Что же такое экстренное у нее, что понадобилось даже телефонировать? Может быть, она заболела?

— Она? — совсем приободрился Виктор, и ему стало весело, как бывало весело всегда, когда он говорил о своей тетке. — Она, конечно, здорова, как сто слонов, но она жалуется на сто болезней, как сто Аргонов. Вся беда ее в том, что у нее слишком много свободного времени и слишком много свободных денег. И если бы у нее было поменьше и того, и другого, она была бы совершенно здорова.

— Вы часто пишете друг другу?

— М-м-м… — замялся Виктор. — Она мне пишет довольно часто, а я… Я немного реже! Но сегодня она решила телефонировать. Вы понимаете? Телефонировать из Гонолулу! — всплеснул он руками. — Каждые три минуты разговора стоят 7 долларов, а она говорила не три минуты!

— Что ж! — примиряюще заметил Георгий Васильевич. — Если дело серьезное, то и час говорить можно!

— Серьезное дело? — откровенно расхохотался Виктор. — Если бы видели тетину прическу и знали бы, что она до сих пор носит митенки, как их носили наши бабушки, то вы поняли бы, что у нее никаких серьезных дел и быть не может!

— О чем же вы говорили с нею?

— Не я с нею говорил, а она со мною!

— О чем же?

— О четырех рогатых вепрях Мафусаила.

— Мафусаила? Какого Мафусаила?

— Впрочем,

может быть, не Мафусаила, и Иегудиила или Нафанаила… Я в этих именах плохо разбираюсь и могу напутать! Но речь шла именно о четырех рогатых вепрях, это я наверное знаю!

— Да разве вепри бывают рогатые?

— Вообще не бывают, но у тети они могут быть и рогатыми, и крылатыми, и горбатыми!

— Да перестаньте дурачиться! — с притворной строгостью прикрикнула на него Юлия Сергеевна. — Говорите толком!

— Я, право, не знаю, можно ли рассказывать толком всю эту тетину бестолочь, но если вы приказываете, я… Видите ли, тете кто-то сказал, будто где-то в Библии говорится о четырех рогатых вепрях. И первый вепрь будто бы «разбросал» Финикийское царство, второй — Вавилонское, а третий — какую-то землю Мадианскую…

— А четвертый?

— А про четвертого на мою беду ничего не сказано. И вот это-то очень взволновало тетю: вепрей четыре, а государств разбросано только три. И тетя теперь в смятении: не предназначен ли четвертый вепрь, чтобы разбросать Соединенные Штаты?

Все рассмеялись.

— Что же вы ответили?

— Я ответил, что по-моему четвертый вепрь предназначен на то, чтобы разбросать Насера или Кассема, потому что очевидно: вепри действительны только на Среднем Востоке, а не в нашем полушарии. Тетя немного успокоилась и стала благодарить меня, но, к сожалению, она благодарила меня целых две минуты: пять долларов! Право, надо внести в конгресс билль, который запрещал бы богатым теткам говорить по международному телефону!

Елизавета Николаевна принесла кофе, поставила его на столик и присела сбоку.

— На чем же вы кончили? — заинтересовался Георгий Васильевич.

— Тетя сказала, что она подумает о четвертом вепре и о Насере, а завтра мне опять протелефонирует.

— А вы?

— Я ответил, что я с нетерпением буду ждать ее звонка, но… но кажется, я сказал это таким тоном, будто умолял о пощаде.

Юлия Сергеевна легко слушала болтовню Виктора, и ей нравилось, что он паясничает. «Это он такой от радости! — думала она. — От радости, что видит меня!»

— Вы слишком строги к вашей тете! — шутливо заметила она. — А по-моему ваша тетя премилая!..

— Нет, вы не подумайте, будто я не люблю мою тетю! — искренно спохватился Виктор. — Я ее очень люблю, очень! «Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром…»

— И тетю любите, и весенний гром любите? — расшалилась Юлия Сергеевна. — А свиной хрящик вы тоже любите? — вспомнила она. — И ваша любовь к тете не мешает вам любить грозу в начале мая?

Виктор понял ее. Но оттого, что она задала свой вопрос открыто, и оттого, что ее глаза улыбались, он ничуть не смутился и посмотрел на Георгия Васильевича так, как будто приглашал его полюбоваться Юлией Сергеевной: «А? Видите, какая она чудесная у вас!»