Могу!
Шрифт:
— Гм… Примат? — попробовал вдуматься Георгий Васильевич, но Табурин не дал ему и секунды подумать, а вихрем помчался дальше.
— Да еще какой! Универсальный примат! Альфа и омега! А я… Да если бы, предположим, Лев Толстой пришел ко мне в гости, а у меня в незапертом ящике стола лежал миллион, так вы думаете, что я этот ящик на замок запер бы? И не подумал бы! Я в Толстого больше верю, чем в замок! Замок взломать можно, а Толстого не взломаешь, нет-с! Поэтому я вам и говорю: раньше всего на человека смотрите. Смотрите на человека!
Едва только Табурин произнес имя Ива, как Юлия Сергеевна подняла голову и повернулась к нему. Было видно, что она сразу же заинтересовалась чем-то: брови слегка сдвинулись, глаза начали всматриваться.
Уже давно, чуть ли не после первого
И сейчас, услышав имя Ива, она насторожилась. Не зная, можно ли и надо ли говорить это имя, она нечаянно для самой себя жалостливо попросила:
— Не надо… об Иве!
Георгий Васильевич что-то услышал в ее голосе и тревожно посмотрел на нее. Потом взял ее руку и пожал ей пальцы.
— Я… не люблю Ива! — неуверенно добавила Юлия Сергеевна. — Я, кажется, даже боюсь его. И у меня постоянно такое чувство, будто от него придет что-то нехорошее и даже злое.
Георгий Васильевич захотел успокоить ее и сказать что-нибудь нужное, но Табурин не уступил и заговорил первый.
— Не вы одна так чувствуете! — хмуро сказал он. — И я вот тоже…
— Да, да! Да, да! — подхватила Елизавета Николаевна. — И я тоже! Ничего плохого в нем, кажется, и нет, а вот у меня… предчувствие!
— Ну, что вы! Что вы! — преувеличенно беззаботно перебил ее Георгий Васильевич. — Какой вздор вы говорите! Напали на человека, а почему — и сами не знаете.
— Знать не знаем, а чувствовать чувствуем! — не только хмуро, но даже мрачно добавил Табурин. — Я же вам говорю: раньше всего смотрите на человека. Какой человек этот Ив? Такой-то. Чего же можно ждать от него? Такого-то. Не будете же вы ждать от навозной кучи аромата, а от розы — зловонья!..
— Ты знаешь, — повернулась Юлия Сергеевна к мужу, — у меня постоянно такое чувство, будто он где-то вот тут сидит, всматривается и ждет. И мне заранее страшно и холодно.
Табурин оперся кулаками в колени и тяжеловесно задумался.
— Я припоминаю сейчас, что у нас в Советском Союзе в 37-ом году было, перед ежовщиной. Знаете, что это за штука такая? Это та кровавая чистка, которую тогда проводил Сталин. Миллионы людей погибли: самоубийства, расстрелы, казни… А про ссылки в концлагери и говорить нечего: десятки эшелонов каждый день на север шли. Даже вспомнить жутко! Так вот, я припоминаю, какое настроение было в нашем городе перед всем этим. Чистка у нас тогда еще не началась, и про то, что она готовится, мы, конечно, не знали. А поэтому, казалось бы, и бояться нам нечего. Но… Но стало нам известно, что приехал к нам в город какой-то товарищ Кулаков. Кто такой? Знать его не знали, но все шепотом говорили, будто приехал он с какими-то особыми полномочиями, а с какими — неизвестно. Но с колоссально особыми полномочиями! Поселили его, конечно, в нашей лучшей гостинице, в «Красной». Нельзя же иначе: таков уж коммунистический закон, чтобы важные коммунисты чуть ли не в царских дворцах жили!.. И вот тут-то и началось непостижимое в городе. Ничего этот Кулаков не делал, на людях не показывался, ничем никому не угрожал, а у всех появилось такое чувство, будто он невидимо везде есть, в каждого человека всматривается и каждому что-то говорит. Нужной минуты ждет! А когда дождется, то навалится и… раздавит! Откуда такое чувство? Как вы
— Как странно… — что-то стараясь увидеть, посмотрела на него Юлия Сергеевна. — Когда вы говорите об Иве, вы всегда коммунистов вспоминаете, а когда говорите о коммунистах, вспоминаете Ива. Почему это?
— Потому что это одно и то же. Одинаковые люди.
— А самое главное — человек?
— А самое главное — человек!
— Я чувствую опасность. Если вы знаете, что под полом вашей комнаты живет ядовитая змея, то вы не можете быть спокойным. Не правда ли? Она ни разу не выползала, и вы знаете, что нигде нет щелей, через которые она могла бы выползти, но… Но одно то, что она там, под вашим полом, будет пугать и мучить вас.
— До чего сложное существо, живой человек! — вздохнул Табурин. — Колоссально сложное существо! Мы думаем, что в нем только мозг, мускулы и нервы есть, а в нем есть еще и такое, до чего ни один анатом не добрался.
— Например? — улыбнулся Георгий Васильевич.
— Да вот — интуиция всякая, предчувствия, ясновидение… Мы об этом ничего не знаем, а поэтому и утверждаем: ничего такого нет, все это суеверие невежественных людей, бабские предрассудки и детские сказки! Вот если бы вы сто лет назад кому-нибудь, даже самому распроученому физику сказали, что в этой комнате есть различные волны, он вас на смех поднял бы: «Никаких волн нет и быть не может!» А я вот покручу ваш приемник, эти волны себя и обнаружат: и заговорят, и запоют, и на скрипке заиграют… То же самое и с человеком: кроме мяса и сердца в нем — волны! От меня — к вам, от всех — к каждому.
— Какие волны?
— А я почем знаю! — огрызнулся Табурин. — Внуки и правнуки будут знать, а мы не знаем! Гигантски не знаем! Мы только отрицать эти волны умеем или называть их суеверием, а понимать их и проникать в них нам еще не дано! Мы до них еще не доросли, как не дорос зулус до дифференциального исчисления, да-с! Мы в человеке знаем только скелет и кишки… А я говорю вам, — загорячился он, — что человек посложнее космических лучей и в миллион раз сложнее атома! Потому что в нем — все! В нем даже вдохновение есть! Он — альфа и омега! Грандиозная альфа и колоссальная омега!
Глава 18
Дела в Ларсонвилле задержали Виктора: прошло уже несколько дней после его разговора по телефону с Юлией Сергеевной, а он не возвращался. Юлия Сергеевна уверяла себя, что она рада этой задержке, что она еще не готова к встрече и еще не знает, как ей надо вести себя. Но каждое утро, просыпаясь, она неизменно спрашивала себя: «Сегодня?» А когда вечером ложилась спать, то думала: «Может быть, завтра?»
Виктор пришел в субботу. Вошел в комнату и остановился: немного растерянно и смущенно, немного взволнованно и радостно. Он еще не сказал ни слова, но Юлии Сергеевне показалось, будто она уже знает все, что он хочет сказать и что он сейчас скажет.
— Вы… Вы…
Она несдержанно подбежала к нему и протянула обе руки. Он взял их и, неуверенно улыбаясь, посмотрел ей в глаза. Она пожала ему руки и тотчас же отошла от него.
— Это хорошо… Это очень хорошо, что вы уже приехали! — несвязно забормотала она. — И… И… Садитесь, прошу вас, будем разговаривать!
Они сели, и Виктор начал рассказывать о своей поездке в Ларсонвилль: как там ему было несносно и как он торопился поскорее закончить дела. Потом вошла Елизавета Николаевна и, присев, стала расспрашивать, почему Виктор так долго не был у них.