Могу!
Шрифт:
Вечером Юлия Сергеевна долго оставалась у себя в комнате одна, и Табурин невольно прислушивался: тихо у нее, или она опять быстро ходит взад и вперед, словно мечется, не находя себе места. Он тревожно настораживался, готовый ко всему, сам не зная, к чему он готов и что может случиться. А потом Юлия Сергеевна подошла к двери, приоткрыла ее и негромко позвала:
— Борис Михайлович, идите сюда!
Табурин тотчас же явился и вопросительно посмотрел:
— Что прикажете?
— Посидите со мной! — попросила Юлия Сергеевна. — Мне так тоскливо одной! Какие-то мысли лезут в голову и… нехорошие мысли!
— А откуда же у вас могут сейчас
— Ах, нет! — слегка всколыхнулась Юлия Сергеевна. — Я не… Я не о горе!
— О чем же?
Она пытливо посмотрела на него, заглянула в глубь глаз, покачала головой и тихо ответила:
— Не скажу…
Оба замолчали. Табурин уперся кулаками в колени, пригнулся, слегка осунувшись и втянув голову в плечи. Смутная догадка шевелилась в нем, та догадка, которая промелькнула еще четыре дня назад, когда Юлия Сергеевна, вернувшись с допроса от Поттера, спросила Елизавету Николаевну: «Виктор не приходил?» То, что она вспомнила его и подумала о нем, было понятно: она не могла не вспомнить. Но в ее голосе Табурин тогда же уловил что-то такое, чего он не понимал и не хотел понять: не то опасение, не то враждебность. «Да нет, мне это только так показалось!» — отмахнулся он тогда.
Но сейчас, когда Юлия Сергеевна сказала, что ее охватывают «нехорошие мысли», он приподнял голову. Он шестым чувством понимал, что эти нехорошие мысли — о Викторе. И нехорошие они оттого, что… оттого, что… Он резко остановил себя, не позволяя себе договаривать.
Вдруг Юлия Сергеевна заговорила.
— Как странно! — неопределенно сказала она, не смотря на Табурина.
— Что странно?
— Вот уж пятый день пошел после того, а Виктор ни разу не приходил. Разве он не знает, что… Почему это? Как вы думаете?
И опять скрытые нотки послышались в ее голосе. Можно было подумать, что она знает причину, почему Виктор не приходит, или по крайней мере догадывается о ней. И Табурин опять услышал враждебное подозрение в ее голосе, когда она заговорила о Викторе.
— Дело сложное! — нахмурил он брови, подыскивая, что ему надо и можно ответить. — Почему Виктор не приходит? Да и я на его месте, надо полагать, остерегся бы приходить. Конечно, дружба, участие и всякая такая штука, но я подумал бы и другое: а до меня ли вам сейчас? не тягостно ли вам будет видеть гостей и, главное, говорить с ними? Обязательно я это подумал бы и… И не знаю, пришел бы или не пришел? — слегка вздохнул и развел он руками.
— Да? — пристально посмотрела на него Юлия Сергеевна, как будто хотела убедиться: говорит ли он то, что думает, или он думает что-то другое. — По-вашему, Виктор не приходит именно поэтому? — недоверчиво спросила она.
— А почему же по другому? — не то искренно, не то деланно удивился Табурин. — Что же другое у него может быть?
— Ничего другого не может быть? Ничего? — недоверчиво и требовательно спросила Юлия Сергеевна, и опять прежняя нотка послышалась в ее голосе: что-то подозревающая и о чем-то говорящая.
— Не… не знаю! — слегка смутился Табурин, уловив эту нотку. Он пристально посмотрел на Юлию Сергеевну, но тотчас же отвел глаза, как будто нельзя было смотреть и, тем более, всматриваться.
Опять замолчали. Молчали долго.
— Но если вы хотите… — начал было Табурин и сейчас же оборвал, как будто испугался того, что хотел сказать.
— Что «хочу»?
— Нет,
— Нет, совсем вы не «так»! — своим глубоким, грудным голосом возразила Юлия Сергеевна. — Вы хотели спросить меня, не хочу ли я видеть Виктора? Да? — прямо посмотрела она.
— То есть… — смешался и завилял Табурин. — Не то, чтобы хотели, а я подумал, что вам, может быть, надо зачем-нибудь его видеть или…
— Да, хочу! — перебила его Юлия Сергеевна, смотря в себя и что-то проверяя в себе. — Да, хочу! — повторила она. — «Надо видеть», говорите вы? Да, даже и надо! А может быть, совсем и не надо? — словно чего-то боясь, спросила она и опять посмотрела в себя. — Все это так сложно! — с тоской и болью вырвалось у нее. — И… и так страшно!
И опять все та же догадка зашевелилась в Табурине. Ему показалось, будто он видит, чем сложно и страшно то, что есть сейчас в Юлии Сергеевне. Он заерзал на кресле, замигал глазами и мотнул головой, сердито прогоняя свою догадку. Хотел сказать что-нибудь твердое и нужное, но Юлия Сергеевна не дала ему начать.
— Вы можете повидать Виктора? — спросила она. — То есть, чтобы он пришел ко мне? — спросила она.
— Отчего же? — играя в простодушие, ответил Табурин. — Если надо, чтобы он пришел, я протелефонирую ему и скажу. Вот и все!
— Конечно, — раздумывая и соображая, сказала Юлия Сергеевна, — конечно, я и сама могу протелефонировать ему, но… но…
— И не надо! — закончил за нее Табурин, угадывая, что ей надо сейчас помочь. — Зачем вам звонить? Мне это, конечно, удобнее и… Когда вы хотите, чтобы он пришел? Сегодня?
— Сегодня? — на минутку задумалась Юлия Сергеевна. — Нет, сегодня я еще не готова… Понимаете? Нет, не понимаете? И не надо вам понимать! А пусть — завтра.
— Правильно! Сегодня уже поздно… А когда ему лучше прийти: днем? вечером? Днем он, поди, на работе… А?
— Хорошо, пусть вечером.
— Часиков, скажем, в семь?
— Хорошо, в семь.
Табурину было не по себе. В приходе Виктора он чувствовал что-то, о чем нельзя говорить и о чем он не спросит. Но он прятал от себя это чувство и пытался разубедить себя: «Я ничего не знаю и ничего не вижу!» — несколько раз повторил он себе. Два последние месяца, невольно проникнув в слухи, которые ходили о Юлии Сергеевне и о Викторе, он очень бережно и старательно не касался всего, что могло бы показать, будто он что-то знает. Но сейчас было другое. Сейчас в нем говорила не деликатность, а опасение. Он видел, что после убийства с именем Виктора в Юлии Сергеевне стало связываться еще и другое, «сложное и страшное», как сказала она сама. Он о чем-то догадывался, что-то подозревал, но давил в себе и догадки, и подозрения, не позволяя себе ни углубляться, ни вникать в них. И сейчас он старался даже не смотреть на Юлию Сергеевну. А та ушла в свое и не замечала: смотрит он на нее или нет. Думала свое, закрыв глаза и вздрагивая бровями.
Пришла Елизавета Николаевна и села поодаль. Табурин облегченно вздохнул: можно было начать говорить о другом. О чем бы? Он с полминуты подумал и начал хвалить Поттера.
— Это разумный человек, очень разумный, по всему видать! — убеждал он, хотя никто с ним не спорил. — И опыт у него, конечно, колоссальный! И кроме того не забывайте, что современное сыскное дело построено прямо-таки по-научному, так что преступника найдут, в этом я ничуть не сомневаюсь. Помилуйте! Как же не найти, если он даже свой волос потерял!..