Молчание бога
Шрифт:
Хозяин наклонился к лицу Слепого, словно принюхиваясь. Оглянулся на Ловчего и кивнул.
– Чудо! – вскрикнула Злодеиха, всплеснув руками, посмотрела себе под ноги, потом на почти новую юбку – и на колени падать не стала. – Чудо...
Хорек всхлипнул за спиной Ловчего. Ловчий оглянулся.
– Что случилось? – громко спросил Левша и дернул Длинного за край плаща.
– Это Слепой, с Хуторов. Его года два назад молнией шандарахнуло так, что он ослеп. А теперь вон – видит. Чудо.
Хозяин обвел взглядом всех собравшихся,
Чудес они насмотрелись в свой жизни столько, что уже даже и считать перестали. И не прозревшего мужика, а конкретных, с клыками и когтями. С кровью и плотью, С рваной плотью и разлитой кровью.
– Открывайте храм Божий, святой отец, – сказал Хозяин. – Народ хочет знать всё о чуде. Хотя, как мне кажется, чудо может оказаться не божьим.
...Его с детства почему-то называли Счастливчиком. И когда гроза застала его посреди пустоши, а молния ударила точно в него, поначалу показалось, что Счастливчику снова повезло. Остался живым. Но потом оказалось, что Счастливчик ослеп. И его стали называть Слепым.
И верно – чего уж тут счастливого, ходить по собственному подворью, держась рукой за ограду или за стену дома. Слепой и Слепой... Мир вдруг стал пустым и пугающим. Мир стал необыкновенно большим, но при этом заполненным всяким хламом, постоянно попадающимся под ноги.
Слепой и не догадывался раньше, как много всякой всячины валяется под ногами, какая неровная земля... Какие странные звуки издает этот мир, погруженный в темноту.
Слепой быстро привык к тому, что лучше не выходить со двора, что нужно прислушиваться к малейшему звуку, чтобы снова не свалиться или не стать в очередной раз жертвой розыгрыша. Хуторским казалось, что подсунуть Слепому в чашку что-нибудь несъедобное – это очень смешно. Или идти за ним, передразнивая... Просто поставить ему подножку – и то уже здорово скрашивало однообразие повседневной жизни.
Или вот еще: улучить момент, когда Слепой выйдет со двора, раскрутить его, запутать, а потом поспорить, доберется он до калитки сразу или будет долго искать свой дом. Смешно.
Правда, он за год научился неплохо ориентироваться в доме и на дворе, а к концу второго года мог уже уверенно двигаться от халупы к халупе, ощупывая землю перед собой палкой. Эта же палка, пару раз попав по спинам шутников, здорово охладила их задор, а однажды – Слепой этим особо гордился – палка чуть не лишила глаза соседа, очень уж любившего подшучивать над бывшим счастливчиком.
Когда зарядил дождь, Слепой все больше сидел перед печью, ловя лицом тепло от огня. В такие мгновения ему казалось, что он видит языки пламени. Видит...
Он первым уловил что-то неправильное
Слепой не сразу понял, что это за звук. Два года назад он и не обращал на такое внимание, а за два года слепоты он просто ни разу еще не слышал этого звука. Звука пожара.
Послышался чей-то вскрик. Слепому показалось, что ого кричала жена Седого. Только странно кричала, не так, как обычно, когда сзывала своих пятерых детей или жаловалась соседям на снова напившегося до свинского состояния мужа.
Боль? Страх? Безысходность?
Слепой повернул лицо к двери, словно ожидая что-то увидеть. Что там, спросила его жена – не знаю, ответил он, вроде кричит Малая.
И дети. Теперь стало понятно, что кричат и дети. Вернее, только дети и кричат. Их мать голоса больше не подавала.
– Да что же это такое? – всполошилась жена Слепого.
Он услышал, как жена встала с лавки и пошла к двери.
Пол был устлан тростником, и Слепой слышал каждый шаг жены. А еще он слышал, что крик усилился, что теперь кричали несколько человек, усилился тот странный, непонятный звук. И теперь казалось, что он доносится уже с двух сторон... С трех.
Заскрипела дверь на кожаных ремнях. Жена вышла из дома. В лицо потянуло стылой влагой, дождь забарабанил по тростнику. В другое время жена сама бы закричала на забывшего прикрыть дверь. Замочишь тростник, потом вонять будет гнилью, сказала бы жена. Но на этот раз она сама оставила дверь открытой.
Что-то потрясло ее настолько, что она замерла на пороге. Мимо в нее в дом ворвался запах гари и крики жителей хуторов. И смерть чуть не ворвалась в дом. Чуть не ворвалась. Натолкнулась на жену слепого. Ударила ее в грудь, зло причмокнув.
Слепой вскочил. Запах крови. И еле слышный стон. И рев пламени. И ржание коня. И детский крик. И...
Слепой шагнул к двери, пригнувшись, шаря руками над полом. Жена. Она упала. Жена. – Жена, – позвал Слепой. – Жена... Что-то прошуршало над самой головой и звонко щелкнуло о камни печки. Пальцы Слепого нащупали волосы жены. Жена всегда гордилась своими густыми золотистыми волосами. Слепой помнил, что они были золотистыми.
Слепой ощупал лицо жены. Шею. По ее телу пробежала дрожь, слабая, еле ощутимая. Пальцы наткнулись на холодное дерево. Стрела.
Крики вокруг стали стихать. С хрустом рухнул дом, стоявший рядом с домом Слепого. Конь всхрапнул почти над головой Слепого. Всадник остановился возле самого порога. Запахло мокрой кожей, конским потом, кровью и смертью.
Что-то звякнуло. Будто металл чиркнул о металл. Скрипнуло седло.
– Он слепой, – сказал чей-то голос.
– Не повезло бедняге, – сказал другой голос. – Не видел такого представления.