Молчание бога
Шрифт:
– С другой стороны... – первый голос замер, будто его обладатель задумался. – С другой стороны, Ворон говорил, что можно и немного...
– И не жалко тебе? – второй голос звучал справа, со стороны.
Слепой оглянулся на него. Повернул лицо в сторону говорившего.
– Ну как хочешь, – сказал второй голос.
Скрип седла, звякнуло стремя. Кто-то тяжело спрыгнул в грязь. Чавкающие шаги приблизились к Слепому. Рука схватила Слепого за волосы, рванула вверх. Слепой поднялся с колен.
Голосов уже не было слышно. Только горели
Странный запах, манящий и туманящий сознание... и грубое прикосновение чужих пальцев к его, Слепого, глазам. И голос.
– Сходишь в Три деревни... Передашь привет. И похвастаешься.
Словно теплый поток хлынул в Слепого через глаза. Но понять, что зрение вернулось к нему, Слепой не успел. Удар швырнул его на землю.
Все понял Слепой только тогда, когда вернулось сознание. Он лежал в грязи на спине, дождь настойчиво хлестал его по щекам, словно стараясь разбудить.
Остальное смешалось. Его дом тоже горел. Дом, видно, подожгли совсем недавно. Слепой смог вытащить под дождь тело своей жены. Красная кровь на синей, выцветшей блузе. Слепой привез ее с ярмарки как раз за месяц до той грозы... Как она выцвела за два года, почему-то подумал Слепой.
Слепой поискал сухое место, чтобы положить жену, но не нашел, опустил прямо так, в грязь. Медленно пошел за лом, чтобы взглянуть на дорогу. Хутора стояли возле дороги, которая шла с востока на запад.
Четыре всадника. Четыре конных изваяния стояли посреди дороги, словно дожидаясь, пока Слепой их увидит. Один всадник, тот что сидел на черном коне, поднял над головой руку, взмахнул ею, словно приветствуя. Потом указал пальцем за спину Слепого. Слепой не сразу понял, потом сообразил. Три деревни. Всадник напоминает.
Слепой поднял с размокшей земли валявшиеся там деревянные вилы. Шагнул к всадникам.
Черный всадник засмеялся. Он хохотал так, будто увидел нечто смешное. Уморительно смешное. Внезапно оборвав смех, черный всадник дернул коня за узду.
Слепой стоял и смотрел, как четыре всадника растаяли за завесой дождя. Потом оглянулся на то, что было его домом, на мертвую жену.
Сходи в Три деревни, сказал голос. Похвастайся, сказал голос.
Вот и все. Слепой закончил рассказ и замер неподвижно посреди храма. Жители Трех деревень молчали. Молчали и охотники.
Ничего особо нового в сожженных Хуторах для охотников не было – дело житейское. Иногда охотникам даже начинало казаться, что все эти деревни и выселки, собственно, созданы для таких вот катастроф. Потому-то сами охотники, подумывая о выходе на покой, о житье в деревне и не помышляли.
Сами посудите, движется вооруженный отряд, жрать хочется, по девкам, опять же, соскучились с прошлой недели, а тут – десяток хибар, запах домашней еды, кудахтанье кур... Ну как тут не разнести все эти халабуды? А уж после этого – красный петух. Как положено.
Сам отряд Ловчего так не развлекался, но не потому, что состоял из гуманистов. Ловчий за такими делами
Смутила охотников вовсе не гибель людей и домов. И даже не то, что прозрел этот самый Слепой.
Тоже мне чудо, подумали одновременно Левша, Стук... да все охотники одновременно и подумали. А вот то, что четыре всадника – всего четыре – так ладно со всем управились, – это да. Это действительно необычно. Это пажу из замка можно повесить на уши все что угодно о рыцарском превосходстве над простым селянином. О том, как один конник в полном вооружении может до завтрака разогнать сотню пейзан, а после обеда вырубить еще сотни полторы.
Слов нет, кольчуга и шлем, да щит, да поножи с латными перчатками – вещи полезные, но если по всему этому богатству вломить, скажем, цепом, то... Или вот вилы с косами. Лошади ноги подрезать, а потом дрекольем...
Конным лезть в деревню – смерть и глупость. Нет, проскочить весело, бросая факелы и цепляя мечом неудачников – можно. Но...
А тут, на Хуторах, если не врет Слепой, четверо аккуратно вырезали всех. Твою мать, подумал Левша. Остальные охотники также подумали нечто подобное, каждый по-своему, но очень похоже.
Ловчий и Хозяин переглянулись. Обменялись понимающими взглядами. Снова сома. Она же амброзия. Пища богов. Будь она неладна.
– Пойду я, – сказал Слепой. – Я всё сказал, теперь наших схоронить нужно. А то холодно им в грязи...
Люди расступились, и Слепой вышел под дождь.
– Левша, – тихо окликнул Ловчий, – возьми с собой еще двоих наших и с десяток местных. И двигайте на Хутора. Прибрать там все надо и... Посмотри внимательно. Хорошо посмотри.
Левша молча кивнул, тронул за плечо Ворюгу и Стука, зацепил за рукав Кузнеца и вышел вместе с ним из храма.
Стали расходиться жители Деревень. Жалко, конечно, хуторских, но, во-первых, они не свои, а хуторские, во-вторых, своими делами заняться нужно, а, в третьих... В-третьих, деревенские кинулись по домам запрягать ослов и быков. Как бы ни выгорели Хутора, а добра там должно было остаться много. Не пропадать же добру.
То, что Хорек остался на коленях перед распятием, не заметил никто. Вернее, не обратил внимания. Кто-то из деревенских, в спешке, даже толкнул коленопреклоненного священника, свалил его на пол, но не остановился.
Хорек снова встал на колени.
– Четверо, – шептал он. – Четыре всадника.
По щекам текли слезы.
Четыре всадника. Четыре всадника.
– Четверо, – сказал Ловчий. – Красиво завернули наши с тобой неизвестные доброжелатели.
Они с Хозяином уже поднялись в зал, к камину, горевшему с утра, скинули плащи и сели за стол. За пустой стол. Кухарка вместе со всеми слушала Слепого, а потом вместе со всеми отправилась за имуществом покойных. Кухарка всегда славилась хозяйственностью и домовитостью. За то и в замок была допущена.