Молекулярное кафе
Шрифт:
– Однако, с нашей точки зрения, часть пространства внутри атома не исчезает в момент перехода электрона с одной орбиты на другую? – спросил я.
– Конечно, нет, – ответил он. – Я очень упростил картину для того, чтобы вам было легче понять, что такое прерывность существования всей нашей системы в целом.
– Простите, о какой системе вы говорите? – спросил я недоуменно.
– Ну вот всего этого, – сделал он небрежный жест рукой, – словом всего, что мы подразумеваем под словом «вселенная». Всё, что нас окружает, подчинено одному общему ритму существования.
Некоторое время я молчал, ошеломленный не столько оригинальностью того, что он говорил,
– Что же существует в то время, когда ничего не существует? – с трудом выдавил я из себя корявую фразу.
– Существует другое время, другое пространство, другая материя.
– Какие? – спросил я, пытаясь осмыслить всё, что он говорил.
– Антиматерия, антивремя, антипространство, – ответил он. – Только то, что мы называем энергией, остается более или менее общим для обеих систем; энергия – это единственное связующее звено между ними, так как является результатом их взаимодействия.
– Какое же может быть взаимодействие, когда обе системы существуют разновременно?
– Я ждал этого вопроса, – усмехнулся профессор, – он доказывает еще раз вашу неосведомленность в самых элементарных вещах. Когда мы говорим об одной молекуле, мы никогда не можем предсказать заранее её поведение в строго заданных условиях. Физические законы справедливы только для больших ансамблей частиц, потому что носят статистический характер. Единый ритм существования нашей системы вовсе не означает того, что какое-то количество атомов не выпадает из этого ритма и не оказывается выброшенным в антипространство. Аналогичные процессы идут в антимире. Неисчерпаемые запасы энергии, которыми располагает наша вселенная, есть не что иное, как результат аннигиляции антивещества с нашей материей. Следовало бы ожидать, что, так как знак заряда, направление спина, знак магнитного момента, различающие вещество от антивещества, равновероятны, во вселенной должно было бы находиться одинаковое количество материи и антиматерии с одинаковой плотностью распределения в пространстве. Это неизбежно привело бы к их аннигиляции с чудовищным выделением энергии. Если даже предположить, что из выделившейся при этом энергии впоследствии вновь могла образоваться материя, то опять-таки вероятность образования антиматерии была такой же, как и обычной материи, а они немедленно вновь бы аннигилировали. В результате, наша вселенная представляла бы собой непрерывно взрывающуюся субстанцию. На самом деле этого нет, и частицы антивещества в чистом виде обнаруживаются в нашем мире в пренебрежимо малых количествах и только при энергиях очень высоких уровней, когда кривизна пространства и связанный с ней ритм временных процессов меняются.
Некоторое время мы молчали. Чувствовалось, что Берестовский хочет о чем-то спросить, но не решается. Такая нерешительность настолько противоречила создавшемуся у меня представлению о Берестовском, что я невольно захотел ему помочь. Впрочем, может быть, тогда я просто искал способа побыстрее от него избавиться. Обилие непривычных понятий, преподнесенных мне профессором, очень меня утомило.
– Мне кажется, – сказал я, – что, идя ко мне, вы имели какую-то определенную цель. Можете говорить со мной откровенно.
– Конечно, имел, – ответил он, – однако вы еще недостаточно подготовлены для серьезного разговора. Кроме того, по-видимому, вы утомлены. Некоторые элементарные понятия, о которых я вам говорил, еще не нашли места в вашем сознании. То, что принято называть здравым смыслом, противится их усвоению.
Берестовский встал и, не прощаясь, вышел.
Несколько дней шел дождь, и я почти не выходил из дома. Сказать по правде, мне совершенно не хотелось встречаться с Берестовским. Что-то было в нем вызывающее антипатию. Не могу сказать, что именно. Скорее всего, превосходство, с которым он взирал на меня. Я не сомневался в том, что в его планах я должен был играть какую-то роль. При этом он ко мне присматривался, как присматриваются к вещи, которую собираются купить в магазине. Кажется, он не сомневался в том, что если я ему подойду, то вопрос будет решен независимо от моей воли.
Вместе с тем я много раз мысленно возвращался к нашему последнему разговору. Как это ни странно, то, о чем мне говорил Берестовский, приобретало для меня всё больший и больший интерес. Подсознательно я думал об этом всё время. У меня даже появилось подозрение, не являюсь ли я объектом гипнотических экспериментов профессора-брахмана.
На четвертый день я вышел, чтобы купить папирос.
У входа в магазин я столкнулся с Берестовским.
– Я пришел за вами, – сказал он, смотря по обыкновению куда-то вбок.
– А вы были уверены, что я приду? – спросил я.
– Конечно, потому что я вас вызывал, – ответил он, – пойдемте.
Я безвольно поплелся за Берестовским. Подойдя к своему дому, профессор вынул связку ключей и долго манипулировал ими у небольшой двери в заборе. Наконец дверь открылась.
– Входите, – сказал он.
То, что произошло дальше, было похоже на дурной сон. Я почувствовал толчок, все предметы перед глазами покатились куда-то вниз, и я оказался лежащим на земле. Острые зубы сжимали мне горло.
– Назад, Рекс! – крикнул Берестовский, и огромная овчарка, рыча и огрызаясь, направилась к дому.
– Я допустил оплошность, – сказал Берестовский, невозмутимо наблюдая, как я поднимаюсь на ноги, – было бы очень некстати, если бы он вас загрыз именно тогда, когда вы мне нужны.
Странным было то, что его слова меня не возмутили. Какая-то тупая покорность овладела мной.
Мы стояли посредине двора, напоминающего свалку. Кучи каких-то исковерканных аппаратов и приборов валялись там, где некогда были газоны. В центре двора стояло несколько трансформаторных будок.
– Попортил я им всем крови, пока они поставили мне эти трансформаторы, – сказал самодовольно Берестовский. – Впрочем, для меня эти мощности смехотворно малы. Мне нужны миллиарды киловатт, так что максимум, на что можно использовать эти трансформаторы, – зарядка конденсаторов. Основные количества энергии, необходимой для моих опытов, мне приходится добывать самому. В этом я, слава богу, не ограничен.
Мы вошли в дом. Дневной свет слабо пробивался через щели в закрытых ставнях. Однако Берестовский подошел к окну и задернул плотную штору. После этого он зажег свет.
«Лаборатория средневекового алхимика», – невольно вспомнил я слова своего приятеля.
Хаотическое нагромождение причудливого вида аппаратов, проводов и высоковольтных изоляторов делало передвижение по лаборатории почти невозможным. В самой их гуще стояло два авиационных кресла.
Взяв меня за локоть и ловко лавируя между препятствиями, Берестовский подвел меня к одному из кресел и усадил.
– Теперь мы можем продолжить наш разговор, – сказал он, усаживаясь во второе кресло.
Некоторое время он молчал, напряженно думая о чем-то, потом неожиданно спросил: