Молли
Шрифт:
Пятница, 20 июня 1947 года
О дневник, ты никогда не поверишь, что случилось! Я провела утро в раю, а потом меня вышвырнули вон!
Мама нарушила свое обещание и не поехала сегодня на пикник – просто потому, что Шарон, дочка миссис Харви, больна. Вообще-то Шарон вовсе не больна, просто она сказала, что ее мать думает о нас: мне и маме, считает она, неприлично жить в одном доме с неженатым постояльцем – скандал! И к тому же он пишет романы! Люди начинают сплетничать, сказала она.
Опять начинается!
Но они все ошибаются, потому что Дику-то нравлюсь Я!
Никто из нас троих не поехал на пикник, и мама вместо этого отправилась покупать себе платье. Она уверена, что доктор Ричард пригласит ее в городской сад на бал «Лунный свет и розы», который давал ректор, и она просто не может пойти в чем-то самодельном.
– Твое поведение возмутительно, – сказала она мне, уходя. – Если ты думаешь, что можешь вести себя подобным образом – и это после всего, что я для тебя сделала! – то ты ошибаешься. Это совершенно невыносимо, и я не стану этого терпеть.
– Твое поведение возмутительно. Это совершенно невыносимо, – передразнила я.
– Только не думай, что это сойдет тебе с рук, мисс Гордячка! – припугнула моя подлая мама и захлопнула за собой дверь.
Как только она убралась из дома, я зашла в ее спальню и стащила ее любимую помаду. У нее превосходный алый цвет,
– У-у-уп, – сказала я, хлопая глазами. – Простите, я помяла вашу газету, профессор, – я перекатилась на пол и хихикнула. – Эй, я есть хочу. Хотите персик, Дик Трейси? Будь душечкой, Молли, и дай нам персик, а? У-у-у, Молли, какая замечательная мысль! – я икнула и выбежала из кухни. Дик кашлянул и разгладил газету.
Вернувшись в гостиную, я остановилась у двери и бросила Дику персик.
– Эй, профессор, лови! – Персик плюхнулся прямо в бумагу и упал на пол. – Идиот! – сказала я.
Потом я медленно прошла по кухне и села рядом с ним.
– Вы знаете, как нужно есть персики?
Дик НАКОНЕЦ-ТО свернул газету и положил ее на стол.
– Нет, – сказал он. – Думаю, что нет, но полагаю также, что ты собираешься научить меня.
– Конечно. Я не хочу, чтобы вы шокировали ректора, когда станете неправильно есть персики на пикнике.
У меня была большая практика по части поедания персиков. Я откинула голову назад, закрыла глаза и поднесла персик к губам. Важно, чтобы персик был сочный – вы прокусываете кожу, откусываете совсем маленький кусочек, чтобы сок бежал по вашим пальцам, а потом слизываете его – конечно, очень медленно.
Я растянулась на диване и положила ступни ему на колени.
– Вы следите за мной? Я не собираюсь показывать дважды!
О, дневник, можешь ты себе представить? Дик начал гладить мои ступни. Он сжимал мои подошвы, потягивал за каждый палец; его руки бегали вверх-вниз по моим ногам, как пара змей по дереву, а потом он притянул меня к себе. Мы оба смеялись, не знаю почему, и по моим ногам бегали странные искорки, и это продолжалось до тех пор, пока мне не показалось, что я сейчас взорвусь, как хлопушка.
– Почему бы тебе не снять галстук, профессор, – сказала я. – В конце концов, сегодня суббота. – Я подняла ногу и пощекотала его пальцами по подбородку. Дик такой чванливый! Я думаю, что он расчесывает волосы даже под мышками. Во всяком случае, он был без пиджака, а рукава рубашки закатал, так что мог демонстрировать их.
Я все щекотала и щекотала его под подбородком пальцами ноги, пока он не сгреб мою ступню и не положил ее себе на колени. Потом он НАКОНЕЦ развязал галстук.
Я такая безнравственная! Мама меня просто задушит. Я так и лежала на диване, покусывая персик, медленно слизывая с пальцев сок и притворяясь, что не замечаю Дика, а сама прекрасно видела, что он наблюдает за мной уголком глаза – пока я не прикончила свой персик. Тогда я бросила в него косточку, и на этот раз он поймал ее, увалень эдакий.
– Ну, профессор, – сказала я. – Что мы сегодня будем делать?
Дик все гладил мои ступни, вдавливая их себе в колени. Он тяжело дышал.
– Ты веришь в судьбу? – спросила я. – Пары, которые подходят друг другу по гороскопу, и так далее? – я скрестила руки над головой.
Бедный Дик! Он выглядел очень встревоженным.
– Не знаю, о чем ты говоришь, дорогая. – Он перестал гладить мои ноги.
– Правда? Ну, тогда я лучше покажу тебе, – я хихикнула и раздвинула его колени. Потом я сплела руки у него на затылке – о, волосы у него густые и мягкие, как бархат! – и ПОЦЕЛОВАЛА ЕГО В ГУБЫ. Все это произошло так быстро. У меня не было времени засовывать ему в рот язык и так далее.
– Мэри Алиса, веди себя прилично, – сказал он, снимая мои руки со своей шеи и заводя их мне за спину. Но ругать меня не стал.
– Эй, профессор, – я направилась к фонографу. – Может, потанцуем? Как насчет вальса или танго, а может быть, ты любишь джиттербаг? – и я начала двигаться под музыку, но тут зазвонил телефон.
Это был его издатель, что-то насчет поездки. Я выключила музыку.
– Ты не возражаешь? – Дик смотрел на меня. – Это по делу.
– Ну конечно. Конечно, я просто буду ходить тут, рядом, буду хорошей девочкой. Меня будет не слышно и не видно – и так далее. Ты все испортил, – вот так закончилось это чудесное утро. Закончилось все удовольствие.
Потом мать, разумеется, вернулась домой с кучей сумок и коробок и немедленно отправила меня с немой Патти Ферчайлд в кино (на «Поцелуй смерти»; когда-нибудь я столкну мамашу с лестницы!)
Но это еще не самое худшее. Мама посылает меня в лагерь на все лето: Молли не должна околачиваться рядом с ее Диком. Ну, по крайней мере, я побуду с Крисси. Мама уже поговорила с ее отцом; просто не понимаю, когда она успела сделать это, да еще и потратить столько денег – платьев и туфель у нее теперь столько, что она может открыть собственный магазин!
Завтра я должна уехать. Я этого не переживу.
Среда, 25 июня 1947 года
Это безнадежно. Мать не оставляет меня наедине с Диком ни на секунду, и он, кажется, совершенно этим доволен. Он не сделал даже слабой попытки отговорить ее отсылать меня из дому. Предатель.
Я им обоим покажу!
Четверг, 26 июня 1947 года
Итак, я изгнана. Мать сама отвезла меня вчера на машине, не дав даже попрощаться с Диком. Он еще и не вставал, дверь его комнаты была закрыта.
Дорогой Дик, не забудь свою дражайшую Молли!
Позже: это уж слишком – Дик ЖЕНИТСЯ НА МАМЕ. Двуличный обманщик!
Мама только что звонила.
– Ты бы видела мое кольцо, Молли, дорогая, – тараторила она. – Ты никогда в жизни не видела такого потрясающего бриллианта – он в три раза больше того, что мне подарил твой отец. Конечно, мы отложим медовый месяц до тех пор, пока у Ричарда не кончатся летние курсы. Но оно того стоит: мы будем целый год ездить по стране, и Ричард будет рекламировать свою книгу и преподавать. Это та-а-ак романтично. И знаешь, Молли, ты сможешь ходить в школу вместе с Крисси. – Она быстро добавила, что мне вовсе не обязательно приезжать домой на свадьбу, и даже не спросила меня о лагере. Ну разумеется, присутствие дочери на свадьбе испортит весь блеск и всю романтику! И уж вовсе невыносимо, если жених станет обнимать свою падчерицу на приеме слишком пылко – а потом еще, чего доброго, объявит, что берет в свадебную поездку и ее!
– Я просто умираю от счастья, – заявила я и рыгнула. – Слушай, мам, я была бы рада услышать, как вы все это провернули, но мне пора идти плавать.
Как могла она сравнить кольцо Дика с папиным? И как мог Дик забыть меня? Они оба еще пожалеют! Они увидят, как лагерь УЛУЧШИТ мой характер!
Понедельник, 7 июля 1947 года
Дорогая Молли,
Профессор Ричард и я теперь муж и жена. На свадьбу он подарил мне замечательную норковую шубку.
Я уже начала устраивать тебя в ту школу, куда ходит Крисси. Мы с твоим отчимом приедем навестить тебя в лагере перед поездкой в Нью-Йорк,
Mon char mari [3] так меня любит – он даже предложил мне взять тебя с собой в поездку. Однако я ответила, что ты никак не можешь бросить учебу на целый год. Веришь ли, он сказал, что может договорится о частных занятиях в тех университетах, где будет преподавать, но я ответила, что нет необходимости в подобных крайностях. Особенно для маленькой девочки, которая вряд ли оценит все его усилия и расходы.
И потом, моя дорогая, ты же будешь чувствовать себя одиноко, потому что мы-то все время воркуем, как два голубка. С Крисси тебе будет веселее, я в этом уверена.
Мой супруг сейчас преподает и занимается подготовкой к поездке, но я посылаю тебе его любовь.
Думаю, тебе понравится то, что я вкладываю в конверт. Можешь ли ты себе представить свою мать застенчивой новобрачной? Иногда мне приходится ущипнуть себя.
3
Мой дорогой муж (фр.)
Заметка в журнале «Итака джорнал», воскресенье, 6 июля 1947 года
Вчера Кэтрин Лиддел и доктор Ричард Ричард были соединены узами законного брака в часовне Сейдж, Корнуэллский университет.
Новобрачная – выпускница Чарльстонской высшей школы (Чарльстон, Иллинойс), и Чарльстонской школы секретарей.
Новобрачный – выдающийся профессор литературы в Корнуэлле, автор бестселлера «Охота в очарованном лесу».
После медового месяца продолжительностью в год – он совпадет с рекламным турне новобрачного, который должен представлять свою книгу и читать лекции по всей стране, – супруги вернутся в свой дом в Уэллесли, Массачусетс, где новобрачный преподает литературу в колледже.
Молли ничего не пишет о свадьбе матери и ее письме. Не пишет и о том, что в заметке не упоминается о дочери новобрачной.
Мои отношения с моей собственной матерью и бабушкой настолько не похожи на отношения Молли с миссис Лиддел, что я не могу даже осознать того, что произошло. Когда я училась в восьмом классе и играла в баскетбольной команде, бабушка Кеклер сидела на скамейке для зрителей, вязала и всячески подбадривала меня, кода я пробегала мимо; она всегда повторяла, что именно я приношу успех команде! Когда я играла в составе университетской команды, бабушка, мама и папа – все пришли болеть за меня, а потом мама устроила веселую вечеринку. Она приготовила немецкий кекс, которому придала вид и форму баскетбольного мяча.
Я и представить себе не могла, что она захочет со мной соперничать. Ведь она провела со мной множество часов в темной комнате – проявляла свои снимки, а я рассказывала нескончаемые истории о своих триумфах и трагедиях. А потом, когда мне уже было шестнадцать, я однажды расплакалась из-за того, что все мои подруги купили себе для рождественского бала модные туфли на платформе, и тогда мама поехала со мной в Чикаго, и мы нашли элегантнейшие туфельки с атласными кружевными лентами, которые, обвивались вокруг моих лодыжек и делали меня зрительно ниже.
Я все еще ненавидела судьбу за то, что она наградила меня этим проклятым ростом (несмотря на все мои успехи на баскетбольном поле, я бы отдала все на свете, чтобы взглянуть снизу в глаза Бобби Бейкера), но я и представить себе не могла, что мать Молли смотрела на свою дочь как на соперницу, как на угрозу. Я проклинала себя за то, что не рассказала своей маме о поступке миссис Лиддел, когда Молли испортила утюгом ее платье – как она тогда поступила с нарядами дочери. И я была просто убита, когда мать ходила ко мне в больницу в юбке, длинной и бесформенной, словно у монахини с расплывшейся талией – в особенности когда молодой врач, который вполне мог бы стать дублером Грегори Пека, однажды зашел в палату поговорить с ней о чем-то.
Так что, если сравнивать наши с Молли жизни, то моя казалась очень ровной и благоразумной. И я завидовала Молли, завидовала ее беззаботности.
Пятница, 7 июля 1947 года
Дневник!
Я каталась на каноэ по речным порогам с Крисси! C'est marveilleux, n'est pas! [4] В нашем домике только мы с ней оказались такими смелыми!
Потом мы попрактиковались в плавании на спокойной воде и вниз по течению, где вода такая неподвижная, что в ней можно увидеть небо. Я чувствовала себя стремительной и легкой, как угорь. И мокрой, мокрой! Мокрой, будто никогда и не жила на земле. В прошлом году в школе мы читали, что индейцы верят в реинкарнацию. Может быть, в прошлой жизни я была угрем? Угорь. Морской котик. Я чувствую, что это вполне возможно!
У меня в ушах до сих пор полно воды, и когда я трясу головой, она плещется там.
Ужас как хочется спать! Спокойной ночи, дорогой дневник!
4
Это замечательно, не правда ли? (фр.)
Вторник, 15 июля 1947 года
Крисси научила меня самым нечестивым словам из любимого маминого гимна – «Я погрязла во грехе – но джин поднял меня!»
Крисси говорит, что джин с тоником лучше всего. Она попробовала спрятать бутылку в своей кровати, но отец нашел ее, так что мы по-прежнему трезвенькие, о-ля-ля!
Зато мы можем ходить на каноэ через пороги и через дамбы, и Крисси обещала взять меня с собой в какое-то сногсшибательное приключение! Но она говорит, что сначала нам нужно раздобыть какую-нибудь выпивку.
Не могу дождаться!
Суббота, 19 июля 1947 года
Сегодня в лагере костер. Песни были такие занудные!
Дик сегодня прислал мне коробку шоколада. «Только не говори маме», – пишет он. Как будто я что-нибудь говорю маме!
Я слопала весь шоколад после обеда. Сладости для сладенькой! Сегодня у Молли будет болеть животик! Но она все равно довольна.
Понедельник, 21 июля 1947 года
В эти выходные поедем вниз по течению в лагерь мальчиков.
– Я собираюсь сама проявить инициативу, – заявила Крисси. – Сама!
Может быть, мне надо немного подкрасить лицо, как мы с Бетси сделали это в ту последнюю ночь или делали до этого. Сейчас я питаю слабость к розовым полоскам и желтым точечкам. Интересно, Бетси забыла меня? Я думаю, если бы она увидела меня сейчас, то сочла бы самой развязной jeune fillet [5] !
Сегодня я видела на лугу за нашей комнатой целый рой прозрачных желтых бабочек. Это заставило меня вспомнить о моем дорогом, любимом папочке. Он бы сказал мне, что это за бабочки, без него я чувствую себя такой глупой! Скучная, скучная Молли.
Самой проявить инициативу – вот что мне нужно.
Я отказалась отвечать на письмо Дика. А мама отказалась писать мне после нашего последнего телефонного разговора. Так что мы в расчете.
5
Девчонкой (фр.)