Молли
Шрифт:
Когда я в первый раз прочитала это, то не очень поняла, что именно описывает Молли. Моя бабушка как-то рассказывала мне, как французы делают p^at'e de foie gras – насильственно раскрывают гусю клюв и просовывают в горло кукурузу. Я почувствовала, что что-то подобное случилось и с Молли.
К следующей странице дневника была приклеена фотография. Она стоит рядом с каким-то индусом, под полотнищем, на котором написано: «Гостиница и торговый дом: все, что сделано в Индии, у нас есть! Комнаты. Отличное питание. Коттеджи». На стенде за их спинами – множество почтовых открыток. Руки Молли свободно опущены, на ее правом запястье ясно выделяется что-то темное – кажется, это просто пятно, но по тому, как безжизненны ее пальцы, можно догадаться,
В июле, проехавшись по Скалистым горам и Великим Равнинам по дороге на восток, Молли прочитала «Как распознавать бабочек» Джона Генри и Анны Бостфорд Комсток – она нашла книгу в Иллинойсе, в магазине подарков. Она заставила Дика купить не только книгу (которая до сих пор у меня – напечатано в Итаке в 1943 году; Комсток была профессором энтомологии и знатоком природы в Корнуолле), но также и сачок, особую бутылку с пробкой для усыпления насекомых, специальную коробку и булавки.
Я снова открыла это удовольствие, – пишет Молли.
– Теперь мне нужен, конечно, микроскоп. Как мне не хватает папиной лаборатории – не говоря уже о том, как мне не хватает папы. И всех этих субботних дней, когда мы с папой и Бетси изучали слайды и стеклышки с культурами. Пикники в деревне. Папа был такой веселый, когда гонялся за бабочками, я помню, как летал за ним следом его галстук...
...Я уже забыла об этом. Я так много забыла, дневник. Мы с Бетси часто смеялись до слез. Бедная мама, ей было неловко с нами, мы все время старались ее задеть, засовывали пауков ей в лифчик. А потом воскресные дни, чай с бабушкой Бетси – бабушкой Кеклер – et notre lecons francais – et, enfin, notre «mot de la semaine» [13] , которую мы должны были запомнить. Я и это забыла.
А было так забавно – кто из нас первым сможет справиться с каким-нибудь смешным предложением. «У меня экклезиастская страсть к шоколаду». «Я нахожу изгибы ваших губ отвратительными. Пожалуйста, научитесь элегантнее пить через соломинку».
Какой же я стала ленивой, говорила нам миссис Тюрмонт. О, Бетси, моя прекрасная бабочка, что с тобой стало? Я уверена, что ты прониклась бы отвращением ко мне, если бы знала, что мне приходится делать!
13
И наши уроки французского – и, наконец, наша «фраза недели» (фр.)
Я вспомнила это место из ее дневника, когда составляла свою выпускную речь. (Поговорив с бабушкой, я решила закончить не только этот класс, но и Высшую школу.) В память о Молли я использовала в этой речи слово «лениться»: «Какую бы тропу в будущее мы ни выбирали – лениться нам не к лицу. Мы должны бороться, и не только раскрыть, но и увеличить свой потенциал – придется усердно трудиться, идти вперед и вперед, но зато мы достигнем удовлетворения и успеха».
В то утро, стоя на подиуме, я и верила, и не верила в справедливость своих собственных слов. Микрофон усиливал мой голос, он делался более уверенным и громким. Когда я посмотрела на собравшихся выпускников и их родителей, я увидела за ними синее небо, простиравшееся до самого горизонта, и я знала – слова тоже не будут литься вечно. Вы можете просто умереть. Ведь Молли умерла, а я почти что последовала ее примеру.
Как мне хотелось в те дни вернуть ее к жизни, переделать, перекроить ее судьбу! Я чувствовала себя Холденом Колфилдом [14] , только в женском обличье, – стою на краю скалы и ловлю во ржи резвящихся ребятишек.
В конце концов, Молли была моим первым и лучшим другом. И в ту весну в первом классе именно она извлекла меня из моего кокона, вытолкнула в прекрасный мир вокруг.
Когда я закончила свою
14
Герой романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи».
Вскоре после того, как Молли приобрела книгу Комсток и все приспособления для коллекционирования, она поймала свой первый экземпляр – фритилларис с серебристыми крылышками (семейство Нимфалиды, Argynnis aphrodite) – в Коламбусе, штат Огайо, в зарослях чертополоха прямо у стен придорожного ресторана. Я внимательно рассмотрела бабочку, задерживая дыхание, чтобы не запотело стекло; коллекция состояла из ряда снабженных ярлычками крошечных мотыльков и бабочек побольше; были там и большие коричневые мотыльки с голубыми «глазами» на крылышках.
Коробка была очень старая, дерево потерлось и потрескалось, стыки дощечек рассохлись; от нее шел легкий запах камфары. В верхнем левом углу я нашла и серебрянокрылого фритиллариса, едва достигавшего в длину полутора дюймов, с темно-коричневым тельцем и такими же крыльями, покрытыми черными пятнышками и полосками. Нижние крылья были бледно-абрикосового и желтого цветов с белыми «глазками». По краям крылышки были белыми, даже «жемчужно-белыми», как отметила сама Молли.
Она также поймала «где-то в Пенсильвании», на грядках у мотеля «Закрытые глаза», как она пишет, несколько капустниц (семейство Перидае, Pieris rapae, классического вида, и Pieris rapae immaculata, без пятнышек). «Но мне “закрыть глаза” не удалось, – пишет Молли, – и все из-за Дика, который находит прохладный ночной воздух очень возбуждающим». И она приколола капустниц – белую и молочно-желтую, которые, согласно Комсток, губят другие виды, – рядом с фритилларисами.
Прибыв в Массачусетс, она изловила на лужайке возле своего нового дома экземпляр хиастрика серого – почти однотонный, сиренево-серый, который отличается огромным оранжевым, похожим на хэллоуинскую тыкву, «глазом» на каждом нижнем крылышке. Поймала и двух тигровых бабочек с забавным названием «глотатель хвоста», Рарilо polyxenes.
Когда я смотрела на ее бабочек, то каждый раз представляла себе Молли, которая поднимает свою золотистую от загара руку – взмах сачка, и вот уже в нем бьется что-то белое или сапфирово-синее; она как бы сама попадала в плен своего охотничьего ража. Я представляла себе, как она задерживает дыхание, доставая крохотное создание из сетки сачка, как золотистая пыльца падает на ее пальцы. Я хорошо помнила, как бились крылья бабочек, попадавших в бутылочку доктора Лиддела, как они двигались все медленнее, а потом и вовсе замирали.
Я видела Молли, сидевшую рядом с отчимом и осторожно берущую маленькие тельца насекомых длинным стальным пинцетом.
Она была похожа на своего отца, она могла любые обстоятельства подчинить своему научному рвению.
Доктор Лиддел показывал нам, как препарировать лягушку – впрочем, я была слишком мягкосердечной, чтобы принять в этом участие, и стояла в стороне до тех пор, пока брюшко лягушки уже не было вскрыто, а сама она, вся в формалине, не приколота к лабораторному столу. Но даже и тогда я оставалась в сторонке, поднявшись на цыпочки, и издали смотрела, как он показывает Молли разные мускулы. Он показал ей, как другой стороной лабораторных ножниц снять кожу с лягушачьей головы.
– Пекторалис, – сказала Молли.
Он кивнул, вручил ей скальпель и стал указывать один мускул за другим. Потом они исследовали артерии и вены, потом органы – желудок, печень, селезенку и сердце.
Запах формальдегида плавал по комнате. Кончики пальцев Молли чуть дрожали, словно она слишком долго просидела в ванной. Но она низко склонилась над столом, прикусив губу и обвив ногой в сандалике ножку табуретки.
Интересно, подумала я, сколько раз Молли вспоминала своего отца, когда возилась с этой коллекцией. Интересно, что бы стало с ней, если бы она не умерла. Или если бы ее отец не умер.