Молодинская битва. Риск
Шрифт:
Шаха-Али передернуло это грубое «от тебя», ему очень хотелось хлопнуть в ладони и приказать стражникам схватить наглеца, но он усилием воли сдержал себя. Он пока не осознал, что произошло, как могло так случиться, что он узнает о приближении крымцев от ханского посла, а не от своих воевод и советников, но в том, что посол говорит о событии реальном, Шах-Али уже не сомневался. Беда, о которой так настойчиво предупреждал его муфтий, пришла.
«Но гонцы наши должны уже быть в Москве, а царь Василий Иванович, верно, и рать послал. Она — на подходе. Нужно лишь выиграть время. Неделю или две. Казань и Арск не так-то
— В чем наша роль? — спросил посла крымского, особенно подчеркнуто произнеся слово «наша». — Что нам предлагается сделать, чтобы безвинно не пролилась кровь наших подданных?
— Отдать престол Сагиб-Гирею, да продлит Аллах его жизнь.
— За эти дерзкие речи я повелю отрубить тебе голову! Или посадить на кол!
— Я готов к этому ради торжества моего повелителя Мухаммед-Гирея, славнейшего из славных, кому Аллах предначертал возвеличить Орду до прежнего могущества. Только моя смерть ничего не изменит. У Казани лишь один путь — открыть ворота. А для тебя один исход остаться живым — добровольно передать ханство Сагиб-Гирею, достойному из достойных. — Ципцан предостерегающе поднял руку, останавливая попытку Шаха-Али возразить ему. — Помощь от князя Василия, раба Мухаммед-Гирея, не придет к тебе. Письмо сеида-отступника, письмо твое, Шах-Али, и письмо воеводы московского у меня. Вот они, можешь убедиться, — и ципцан швырнул к ногам Шаха-Али свитки.
«Это — конец! Конец! Верхогляд! Падкий на лесть!» — костил себя Шах-Али, глядя испуганно на брошенные послом письма, веря и не веря своим глазам. Страх настойчиво вползал в душу, устраиваясь там крепко и надолго, но Шах-Али нашел, однако, в себе силы ответить гордо:
— Мы соберем советников, уланов и мурз. Их слову мы подчинимся.
— Пусть будет так. Я добавлю еще: Сагиб-Гирей сдерет, если станешь упрямиться, с тебя шкуру. С живого. Принародно. На площади перед дворцом. Такова его воля. Передашь мирно трон — отпустит тебя к твоему царю, которому ты служишь. Думаю, тот примет тебя и вернет тебе Касимов. Ему нужны предающие свой народ.
Советники, уланы и мурзы съехались во дворец быстро, ибо каждому из них гонцы, передавая повеление Шаха-Али, добавляли:
— Ципцан Мухаммед-Гирея тоже во дворце.
Этого момента ждали все его сторонники, и вот — свершилось.
Шаха-Али собравшиеся слушали, изображая прискорбное уныние, а когда заговорил посол крымского хана, допуская неуважение к хану казанскому, они громко возмущались, казалось, даже не притворно, требовали немедленно наказать наглеца, но когда настало время высказывать свое мнение, с ними произошла моментальная метаморфоза.
— Посол Мухаммед-Гирея заслуживает немедленно смерти за дерзость, — произнес первый советник Шаха-Али, начало речи которого было полно неподдельного гнева, но тон изменился, когда ширни перешел к рекомендациям. — Но Аллаху, видимо, угодно, чтобы Сагиб-Гирей сел на трон в Казани. Мы не готовы оборонять город. У нас нет войска, кроме вашей, хан, стражи. А запасов еды не хватит даже для недельной осады. Да и правоверные не станут сражаться с правоверными ради русского царя, ради гяуров. Народ сказал свое слово, когда расправился с муфтием за то, что призывал тот к миру с неверными, выступал против джихада. Смиритесь, Шах-Али, и правоверные не проклянут вас и ваших потомков за то, что станете виновником великого разорения Казани.
— Великое
— Москва станет данником МухаммедТирея на веки вечные. Такова воля Аллаха!
— Ты страшно заблуждаешься! На тебе будет кровь и позор потомков наших. На тебе и тебе подобных! — И устремил взор на военачальника. — Что скажешь ты, мой верный слуга?
— Если позволите, мой хан, я сам отрублю голову послу крымского хана за дерзость его. Я сам встану на крепостную стену с обнаженной саблей! Только прикажите! Но подумайте, мой повелитель, о последствиях. Город не станет долго сопротивляться туменам Тавриды, казаков и ногаев. Казань будет разрушена, и всем нам придется сложить головы. Ради чего? Не ради свободы, а ради русского царя, извечного данника Орды, данника могущественного Мухаммед-Гирея.
— Еще царь Иван Васильевич отложился от Крыма после Угры! — возразил гневно Шах-Али улану. — Россия стала могущественней Крыма и в состоянии отомстить за все обиды, ей нанесенные!
— Не думаю так. Я знаю, что Москва не пошлет нам помощь, если мы встанем на дорогу войны. Ей бы суметь устоять против Литвы, Полыни, рыцарей-крестоносцев, Швеции. И чем больше будут неверные лить крови, воюя между собой, тем крепче на ногах будем стоять мы, правоверные. Не идти же и нам по пути^кяфиров и лить кровь мусульман, ослабляя себя? Истинные мусульмане такого не допустят!
В этих словах звучала уже явная угроза. Шах-Али понял, что, если ширни и улан на стороне Сагиб-Гирея, остальные тоже с ними. Окончательно слетела с его глаз пелена, и увидел он перед собой пропасть. Сжалось тоскливо сердце, гордая голова его склонилась. Собравшись с духом, он произнес:
— Я уступаю трон Сагиб-Гирею. Подчиняюсь воле сильного. Я не желаю напрасной крови своих подданных. Я готов испить горькую чашу, лишь бы жил счастливо мой народ. Хотя я сомневаюсь, что так будет.
Отречение, достойное мудрости почтенного старца, но не юноши, едва начавшего жить. Многие из собравшихся в тронном зале оценили это по достоинству, что в свое время сослужит ему добрую службу.
Шах-Али тут же велел седлать и вьючить коней, а главному евнуху собирать жён в дорогу. Не забыл и посла царя Василия Ивановича и воеводу московского, отправил к ним гонца, чтобы те спешно покинули город, забрав с собой купцов.
Увы, ни одного из этих распоряжений Шаха-Али выполнено не было. Гонца не выпустили из дворца, а когда он сам собрался с женами своими покинуть город, цип-цан не позволил ему выехать даже за пределы дворца.
— Сагиб-Гирей сам проводит тебя, — произнес он. Пошленько ухмыльнувшись, добавил: — Вдруг он жен твоих пожелает оставить себе.
— Но мы вольны поступать так, как считаем нужным! Мы — не пленники Сагиб-Гирея. Мы добровольно отдали трон!
— Ошибаешься. Ты — отступник. Ты — лизоблюд раба Мухаммед-Гирея, который возомнил себя могущественным царем и скоро поплатится за это, как поплатился ты. Сагиб-Гирей прощает тебя, но он может передумать. Жизнь сохранит, но не отпустит. А то и казнит, чтобы устрашить тех, кто не идет прямым путем, начертанным Аллахом.
— О коварный! Высунул свое змеиное жало! Зачем же мы поверили обещанию лживого!