Молодой богач
Шрифт:
Он не ревновал, - Долли для него ровно ничего не значила, - но ее трогательная уловка всколыхнула в нем все упорство и самовлюбленность. Это была дерзость со стороны существа, стоявшего ниже его в умственном развитии, и он не мог такого стерпеть. Если ей угодно знать, кто ее повелитель, она скоро узнает это.
Он был у ее порога в четверть шестого. Долли встретила его одетая так, будто собиралась уходить, и он молча выслушал все ту же тираду: "Я могу уделить тебе не более часа", - которую она произнесла по телефону.
– Надень шляпу, Долли, - сказал он, - и пойдем прогуляемся.
Они
– Мне жарко, - сказал он, когда они дошли до угла Семьдесят Первой улицы.
– На мне зимний костюм. Если я зайду домой переодеться, ты подождешь меня в холле? Всего одну минуту.
Она была счастлива; признание, что ему жарко, всякое доверие с его стороны наполняло ее восторгом. Когда они подошли к дверям, забранным железной решеткой, и он вынул из кармана ключ, она ощутила неудержимую радость.
В холле было темно, и когда он поднялся на лифте, Долли отдернула портьеры и взглянула сквозь матовые узоры стекла на дома, стоявшие по другую сторону улицы. Она слышала, как лифт остановился, и, желая пошутить, нажала кнопку вызова. Потом, повинуясь почти сознательному стремлению, вошла в лифт и отправилась на тот этаж, где, по ее соображениям, была его комната.
– Энсон, - окликнула она его с коротким смешком.
– Минутку, - отозвался он из своей спальни... И после недолгого молчания произнес: - Можешь войти.
Он уже переоделся и застегивал жилет.
– Вот моя комната, - сказал он непринужденно.
– Как ты ее находишь?
Она заметила фотографию Паулы на стене и разглядывала ее не отрываясь, точно так же, как сама Паула пять лет назад разглядывала фотографии девочек, которыми Энсон увлекался в детстве. Она кое-что знала о Пауле, и иногда ее мучили отрывочные подробности, уже известные ей.
Вдруг она подошла к Энсону вплотную, воздев руки. Они обнялись. За окном, выходившим на внутренний двор, уже спускались сумерки, хотя на скате крыши по ту сторону двора еще ярко отсвечивало солнце. Через полчаса в комнате станет совсем темно. Неожиданный порыв захлестнул обоих, у них перехватило дыхание, и они еще теснее прижались друг к другу. Это было неминуемо, неизбежно. Не разжимая объятий, они подняли головы - взгляды их одновременно упали на фотографию Паулы, которая смотрела на них со стены.
Энсон неожиданно уронил руки, отошел к письменному столу, вынул связку ключей и стал отпирать ящик.
– Хочешь выпить?
– спросил он хрипло.
– Нет, Энсон.
Он налил себе полбокала виски, выпил залпом, потом отворил дверь в холл.
– Пойдем, - сказал он.
Долли мешкала в нерешительности.
– Энсон... я все-таки поеду с тобой за город сегодня вечером. Ведь ты все понимаешь, правда?
– Конечно, - отвечал он резко.
В машине Долли они
Усадьба в Порт-Вашингтоне, где они намеревались провести субботу и воскресенье, принадлежала двоюродной сестре Энсона, которая вышла замуж за владельца медных копей из Монтаны. Их долгий путь начался от привратницкой, дальше дорога вилась меж посаженных здесь привозных тополей к огромному розоватому особняку в испанском стиле. Энсон уже не однажды бывал здесь.
После обеда они потанцевали в клубе "Линкс". Около полуночи Энсон уверился, что его родственники не уедут из клуба раньше двух, - тогда, слегка дрожа от волнения, они сели в автомобиль, взятый у одного из знакомых, и поехали в Порт-Вашингтон. Возле привратницкой Энсон остановил машину и сказал ночному сторожу:
– Ты когда пойдешь в обход, Карл?
– Прямо сейчас.
– Значит, ты будешь здесь к приезду всех остальных?
– Да, сэр.
– Ладно. Слушай же: когда чей-нибудь автомобиль, все равно чей, свернет в ворота, сразу дай мне знать по телефону.
– Он сунул Карлу в руку пятидолларовую бумажку.
– Ты меня понял?
– Да, мистер Энсон.
– Человек старой закалки, он не улыбнулся и даже не моргнул глазом. Но Долли все-таки отвернула лицо в сторону.
Ключ был у Энсона. Войдя в дом, он наполнил два бокала - Долли свой даже не пригубила, - потом проверил, на месте ли телефон, и убедился, что звонок будет хорошо слышен из их комнат; обе были в нижнем этаже.
Через пять минут он постучался к Долли.
– Это ты, Энсон?
Он вошел и притворил за собой дверь. Долли лежала в постели, она нетерпеливо приподнялась, опершись локтем о подушку; он сел рядом и обнял ее.
– Энсон, милый.
Он не ответил.
– Энсон... Энсон! Я люблю тебя... Скажи, что и ты меня любишь. Скажи же скажи скорей, ну? Даже если это неправда!
Он не слушал. У нее над головой, на стене, ему и здесь чудилась фотография Паулы.
Он встал и подошел к стене. Рамка тускло поблескивала в троекратно отраженном свете луны - а в ней, словно расплывчатое пятно, виделось лицо, которое, как он понял, было ему незнакомо. Сдерживая подступающие рыдания, он отвернулся и с отвращением посмотрел на худенькую девушку, лежавшую в постели.
– Все это вздор, - сказал он глухо.
– Я сам не знаю, как это взбрело мне в голову. Я не люблю тебя, так что ты уж лучше подожди, пока кто-нибудь другой тебя полюбит. А я тебя совсем не люблю, понятно?
Он осекся и торопливо вышел из комнаты. Вернувшись в гостиную, он непослушными руками наливал себе выпить, как вдруг дверь отворилась, и вошла его двоюродная сестра.
– Послушай, Энсон, мне сказали, что Долли нездоровится, - начала она озабоченно.
– Мне сказали...
– Пустое, - перебил он ее, повысив голос, так, чтобы Долли могла его слышать из своей комнаты.
– Просто она устала. Она уже легла.