Молодые
Шрифт:
– Эх, Ленина бы на них поднять!
Павел с удивлением на Петю глянул:
– И что?
– Как это что! Да он бы их!..
– Кого – их, когда, сам, собственноручно всё это учредил?
– Ленин?!
– Ну не Иисус же Христос! Чего уставился? Вот ещё!.. В собрание сочинений его загляни. В пятидесятый том, например. Не помню, на какой странице, да у меня записано. Я когда про деда писать надумал, не только Ленина, но и Сталина собрания сочинений на эту тему полистал. В нашей совхозной библиотеке, под стеллажами обнаружил. С фотографиями. В Горках. На скамеечке. Вместе.
– Постой,
– А я тебе про что, садовая голова, толкую? Последовательный ленинец!
– Кто, Сталин?!
– Сталин! Все до одного завета исполнил! После декрета Совета Народных Комиссаров от пятого сентября восемнадцатого года, знаешь, чего твой Ленин писал? «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города». Вот тебе и будущие сталинские лагеря. А в мае двадцать второго – в сорок пятом томе уже – тогдашнему наркому юстиции пишет: «Товарищ Курский! По-моему, надо расширить применение расстрела…» И ещё есть. А ты – Ле-энин!
После идиллических представлений о Ленине слышать это Пете было просто дико. Ведь чуть ли не каждый день по радио пели: «Ленин в моей весне, в самом счастливом сне…», и в этом не было и тени сомнения, а тут… Петя почувствовал себя до глубины души оскорблённым.
– Ну, ты, Пашка, оказывается, и га-ад!..
И не желая более ничего слышать, пошёл прочь. Внутри у него, как и вокруг, клокотало. Ни одному слову, разумеется, он не поверил, и, спустившись вниз, всё не мог найти себе места, и то бродил вокруг избушки, а то подходил к бушующей реке.
Когда же увидел спускающегося вниз Павла, чтобы не видеть ставшую ненавистной рожу предателя, пошёл прочь по дороге, по которой недавно притащили к выносу Каташного армейский вездеход. Река по-прежнему бушевала, попутно затопляя террасу, и когда дорога ныряла в ложбину, приходилось идти по воде. Иногда вода перехлёстывала через верх подвернутых болотных сапог, но Петя даже не останавливался, чтобы её вылить.
«Это – Ленин-то, а, Ле-энин?! – продолжал кипеть он. – Ну не сволочь ли! Да лучше Ленина… Это же – Ле-энин! – И тотчас перед глазами вставала восторженная физиономия из фильма «Человек с ружьём», прищур знакомых по множеству портретов и фотографий глаз, бородка клинышком, лысина во всю голову, сокрушительный взмах коротенькой руки, и уже из самого детства, казалось, навеки запавшее в душу, что, как и Петя, «родился Ленин маленький с кудрявой головой» и тоже «бегал в валенках по горке ледяной»; броневик на Финляндском вокзале, завод Михельсона, гадина Каплан, Горки, скамеечка, «печник – душа живая», и всё-всё, но главное, потому он в глуши Симбирской родился, что «призрак коммунизма по Европе рыскал» – заря будущей счастливой жизни, значит. – А он!.. – Петя имел в виду Павла. – Ну, не гад ли? Да разве с такими построишь коммунизм?» Увы, всю свою сознательную жизнь Петя свято верил в это ожидаемое в недалёком будущем всеобъемлющее человеческое счастье, мало того, даже питал надежду, хотя бы немного, хотя бы на пенсии пожить при нём, а иначе какой тогда смысл жить?
Неизвестно сколько времени могло продолжаться его шествие, не прегради ему путь
Петя огляделся. «А бульдозерист где?» И тут же увидел у подножия сопки дымок. «Подойти?» От долгой ходьбы Петя немного пришёл в себя. «Ну, сказал и сказал, мало ли кто и чего скажет, не всему же верить?» Холодный ветер в одно мгновение выдул из-под лёгкой кофтёнки остатки тепла. «Хоть обсушусь малость!» И повернул на огонёк.
У костра в одних трусах и майке сидел мосластый мужичок лет пятидесяти. На кустах сушилась его одежда, портянки, рядом с костром лежали сапоги.
Услышав шаги, мужичок обернулся и обрадовано выдал:
– А-а, зё-ема!
– Какой я тебе зёма? – невесело усмехнулся Петя. – Откуда будешь?
– Отсюда, с Земли-и, – увесисто заявил тот. – А ты с Луны, что ли?
Вспомнив, как утром напарник назвал мужичка Зёмой, Петя опять невесело усмехнулся:
– Почти что. Зёма удивлённо тряхнул головой, пошурудил палкой в костре, щурясь от едкого дыма, предложил:
– Тушенку будешь, лунатик? И хлеб подсох… А ты что какой смурной?
– А! – махнул рукой Петя.
– Не хочешь, не говори – дело хозяйское. Присаживайсь, угощайсь.
Зёма склонился над костром, чтобы снять насаженный на прут хлеб, и в ту же минуту из его майки вывалился нательный крестик на чёрном шнурке. На шнурок Петя обратил внимание сразу, но никак не ожидал, что на нём окажется крестик. Спросил:
– Это чего у тебя?
– А-а, это? – Зёма возвратил крестик на место. – Так это. Для спокойствия души. Тайга, знаешь ли, это тебе не хухры-мухры.
– А причём тут тайга?
Зёма быстро на Петю глянул, уходя от вопроса, обронил опять:
– Ладно, ешь давай.
– Не скажешь, стало быть?
– А тебе это зачем?
– Сравнить, может, хочу.
– Чего, интересно, с чем?
– Коммунизм с раем.
– Ого!
– Я серьёзно, – не отступался Петя. – Вот скажи, только честно, ты веришь в рай?
– Допустим.
– А во что конкретно веришь, можешь сказать?
Зёма в раздумье покачал головой.
– Тебе? Вряд ли.
– То есть как это – вряд ли? При коммунизме что будет – известно конкретно. От каждого по способностям, каждому по потребностям. Дадут, например, квартиру, так каждому члену семьи отдельную комнату! Представляешь? Отде-эльную!
– И кому дали – тебе?
– Я для примера сказал! – сразу же завёлся Петя. – Мне не дали. И никогда, может, не дадут. Я для примера сказал.
– Ну, хорошо – дали, – согласился Зёма. – Дальше что?
– Как это что?
– Ну получил ты квартиру, а дальше что?
Петя мечтательно прищурил глаза.
– А захочу, на Луну полечу.
– Это ещё зачем?
– Так, – продолжал глупо улыбаться Петя, – прокатиться. Тогда – катайся, где хочешь! Хоть на Марс!
– А-а… – сообразил Зёма и, тряхнув головой на такое младенчество, почесал под мышкой. – Ну, хорошо, слетал ты на Луну, на Марс, на все остальные звёзды, а дальше что?
Петя насторожился.
– Ты это к чему клонишь?
– А к тому, парень, что рано или поздно всему придёт конец. Правильно я говорю?