Молот Тора

Вяземский Юрий

Профессор молчал, улыбался и глаз не открывал.

– На руках вас носить не стану, потому что не подниму да и вы не позволите. Но, будь я свободным издателем, я бы все ваши лекции, особенно о житии России и ее сожителях, я бы немедленно отправил в печать и прорекламировал так, что книга тут же стала бы бестселлером. Лишь пару-тройку моментов я бы попросил вас мне разъяснить. Начнем с возраста нашей всеобщей матушки. – Трулль заглянул в свой смартфон, на котором, похоже, производил расчеты. –

Вы этот возраст, насколько я понял, установили, исходя из пресловутых тысячи двухсот лет. Вы их сами же потом опровергли, сославшись на китайский пример. Но России семнадцать, так сказать. исторических лет на один биологический год положили. И теперь она у вас выходит совсем старая и так далее, и так далее… Но почему семнадцать, а не двадцать, не двадцать пять? Ведь ежели по двадцать пять вычислять, то получается: под монгола Русь попала в шестнадцать, освободилась от ига примерно в двадцать четыре, Петр ее себе подчинил тридцатитрехлетнюю, Гитлера она разгромила в сорок три года… Ну и сейчас, я прикинул, нашей любимой России будет не шестьдесят восемь, а всего… да, сорок восемь лет. Как приблизительно вам должно быть. А вы ведь – в самом расцвете сил! Не так ли?

Профессор глаз не открыл, но бровью слегка повел.

Митя уже кончил кашлять и хотел что-то сказать.

– Погодите! Я не закончил! – решительно, хоть и улыбчиво предупредил его Трулль, отложил смартфон и продолжал: – И возраст-то ведь, как вы говорите, биологический. А биологические возрасты у разных… у разных живых организмов разные. Один, скажем, у кашалота, другой у хомяка и так далее, и так далее… А если мы возьмем с вами растения. Например, самых долгожителей – белые американские сосны. Или лучше наши родные, то есть греческие маслины. Они, говорят, вообще бессмертны. У них из корней вырастают как бы новые деревья, их как бы клоны.

Александр встал и стал прогуливаться по катеру, от мотора к рулевому сиденью.

– И если вы непременно настаиваете, – радостно говорил он, – что Русь – Русский Улус – Московия – Российская империя – Советский Союз – все это один и тот же типа национальный организм, а не различные государства или нации, то я позволю вам возразить: с Рюриком и Рюриковой династией меня как бы психологически мало что связывает. Я даже языка их не понимаю! Вы же сами сказали: язык – это стержень, спинной мозг моей идентичности… С Петром мне намного комфортнее. Хотя тоже слегка заморачиваюсь, читая его указы. И совершенно кайфово с Пушкиным!.. Окей, давайте с Петра начинать. При нем возникла наша великая империя. При нем стал зарождаться великий русский язык! И значит, та страна, в которой мы сейчас имеем счастье – и честь, великую честь! – «жить и чувствовать», родилась не в дремучем

средневековье, а с Петром Великим. И тогда… тогда даже с вашими семнадцатью годами на один биогод выйдет, что нам тепереча… навскидку, профессор, навскидку… эйн, цвей, дрей – всего восемнадцать лет! И вся жизнь впереди, Андрей Владимирович!

Трулль остановился и посмотрел на Профессора. Но тот безмолвствовал, как народ у вышеупомянутого Пушкина. Глаза по-прежнему были закрыты, лицо улыбалось, но бровь опустилась.

– Генетика у нас, я согласен, давайте скажем тяжелая. Про прабабушку нашу Русь не знаю и врать не стану. Что же касается подмонгольской нашей бабули и византийской нашей родительницы – да, хлебнули и здоровье себе попортили. Оно, может, нам и аукается… Но Россия, «великая наша держава», во-первых, как мы только что выяснили, не старая, а молодая – меньше чем на сто лет старше Америки. И потом… Вы же сами нам рассказали. Три великих полководца – Карл Двенадцатый, Наполеон и Гитлер – со своими лучшими в мире армиями пытались нас уничтожить! Но мы только сильнее и могущественнее стали от этого: империю создали, лучшая в мире литература у нас расцвела, в космос первые полетели… Вот она, наша Крепость, о которой вы говорите, что она у нас якобы поломалась… Ее еще, помнится, Некрасов воспел – «Терпеньем изумляющий народ»… Терпение – вот наша иммунная система. Никто так терпеть не умеет, как мы!

Ведущий снова остановился напротив Профессора. А тот глаз не открыл и перестал улыбаться.

– Нам никакие болезни не страшны!.. Тем более что вы, дорогой профессор, их явно преувеличили. Такое, я знаю, практикуется, так сказать, некоторыми докторами. Больного специально запугивают, чтобы он не отвиливал от лечения. Типа: если сегодня не ляжете, то завтра помрете… Так и у вас в вашем диагнозе. Честное слово, некоторые цифры, которые вы приводите – полу-, а то и явно фейковые. Не знаю, где вы их нарыли. У нас сейчас полный бусырь со статистикой… И не сердитесь – слишком уж пахнет формалином в вашей, так сказать, исторической смотровой. Как в морге, Андрей Владимирович… Только поймите меня правильно! Я согласен с Петровичем. Вы – гений. А ректор ваш – бздун. Но, положа руку на сердце, с вашим талантом, с вашим-то красноречием…

Ведущий не договорил. Потому что услышал, что Профессор посапывает. Глаз не открыл и будто похрипывает. И когда это похрипываие превратилось в похрапывание, Трулль догадался, что Сенявин уснул.

«Ё-моё! Он заснул. А я перед ним стараюсь, красивые слова для него подбираю!» – подумал Ведущий. Он подмигнул Мите, осторожно ступая, подошел к Драйверу и, усмехнувшись, воскликнул, впрочем, негромко:

Конец ознакомительного фрагмента.